своевременно побольше подробностей. Но дело было в другой губернии; да и что
могла понимать шестнадцатилетняя девочка, кроме того, что лучше в реку,  чем
оставаться у благодетельницы. Так и променяла  бедняжка  благодетельницу  на
благодетеля. Федор Павлович  не  взял  в  этот  раз  ни  гроша,  потому  что
генеральша рассердилась, ничего не дала и сверх того прокляла их  обоих;  но
он и не рассчитывал на этот раз  взять,  а  прельстился  лишь  замечательною
красотой невинной девочки и, главное, ее  невинным  видом,  поразившим  его,
сладострастника и доселе порочного любителя  лишь  грубой  женской  красоты.
"Меня эти невинные глазки как бритвой тогда по душе полоснули", говаривал он
потом, гадко по-своему хихикая. Впрочем у развратного человека и  это  могло
быть лишь сладострастным влечением.  Не  взяв  же  никакого  вознаграждения,
Федор  Павлович  с  супругой  не  церемонился  и,  пользуясь  тем,  что  она
так-сказать перед ним  "виновата",  и  что  он  ее  почти  "с  петли  снял",
пользуясь кроме того  ее  феноменальным  смирением  и  безответностью,  даже
попрал ногами самые обыкновенные брачные приличия. В дом, тут же  при  жене,
съезжались дурные  женщины  и  устраивались  оргии.  Как  характерную  черту
сообщу, что слуга Григорий, мрачный, глупый и упрямый резонер,  ненавидевший
прежнюю барыню Аделаиду Ивановну, на этот раз  взял  сторону  новой  барыни,
защищал и бранился за нее с Федором Павловичем  почти  непозволительным  для
слуги  образом,  а  однажды  так  даже  разогнал  оргию  и  всех   наехавших
безобразниц силой. Впоследствии с несчастною, с  самого  детства  запуганною
молодою  женщиной  произошло  в  роде  какой-то  нервной  женской   болезни,
встречаемой чаще всего в простонародьи у деревенских баб, именуемых  за  эту
болезнь кликушами. От этой болезни, со страшными  истерическими  припадками,
больная  временами  даже  теряла  рассудок.  Родила  она  однако  же  Федору
Павловичу двух сыновей, Ивана и Алексея,  первого  в  первый  год  брака,  а
второго  три  года  спустя.  Когда  она  померла,  мальчик  Алексей  был  по
четвертому году, и хоть и странно это, но я знаю, что он мать запомнил потом
на всю жизнь, как сквозь сон разумеется. По смерти ее  с  обоими  мальчиками
случилось почти точь-в-точь то же самое, что и с  первым,  Митей:  они  были
совершенно забыты и заброшены отцом и попали все к тому же Григорию и  также
к  нему  в  избу.  В  избе  их  и  нашла   старуха   самодурка   генеральша,
благодетельница и воспитательница их матери. Она еще была  в  живых,  и  все
время, все восемь лет, не могла забыть обиды ей нанесенной. О житье-бытье ее
"Софьи" все восемь лет она имела из-под руки самые точные сведения, и слыша,
как она больна и какие безобразия ее окружают, раза два или  три  произнесла
вслух своим приживалкам: "Так ей и  надо,  это  ей  бог  за  неблагодарность
послал".
     Ровно три месяца по смерти Софьи Ивановны, генеральша вдруг  явилась  в
наш город лично и прямо на квартиру Федора Павловича, и всего-то  пробыла  в
городке с полчаса, но много сделала. Был тогда час вечерний. Федор Павлович,
которого она все восемь лет не видала, вышел к ней  пьяненький.  Повествуют,
что она мигом, безо всяких объяснений, только что увидала  его,  задала  ему
две знатные и звонкие пощечины и три раза рванула его за вихор сверху  вниз,
затем, не прибавив ни слова, направилась прямо в избу к  двум  мальчикам.  С
первого взгляда заметив, что они не вымыты и в грязном белье, она тотчас  же
дала еще пощечину самому Григорию и объявила ему, что увозит обоих  детей  к
себе, затем вывела их в чем были, завернула в  плед,  посадила  в  карету  и
увезла в свой город. Григорий  снес  эту  пощечину  как  преданный  раб,  не
сгрубил ни слова, и когда провожал старую барыню до кареты, то, поклонившись
ей в пояс, внушительно произнес, что ей "за сирот бог заплатит". "А все-таки
ты балбес!" крикнула ему генеральша отъезжая. Федор Павлович, сообразив  все
дело, нашел, что оно дело хорошее  и  в  формальном  согласии  своем  насчет
воспитания детей у  генеральши  не  отказал  потом  ни  в  одном  пункте.  О
полученных же пощечинах сам ездил рассказывать по всему городу.
     Случилось так, что и генеральша скоро после того умерла,  но  выговорив
однако в завещании обоим малюткам по тысяче рублей каждому, "на их обучение,
и чтобы все эти деньги были на них истрачены непременно,  но  с  тем,  чтобы
хватило вплоть до совершеннолетия,  потому  что  слишком  довольно  и  такой
подачки для этаких детей, а если кому угодно, то пусть сам  раскошеливается,
и проч., и проч." Я завещания сам не  читал,  но  слышал,  что  именно  было
что-то странное в  этом  роде  и  слишком  своеобразно  выраженное.  Главным
наследником  старухи  оказался  однако  же   честный   человек,   губернский
предводитель дворянства той губернии, Ефим Петрович  Поленов.  Списавшись  с
Федором Павловичем и мигом угадав, что от него денег на  воспитание  его  же
детей не вытащишь (хотя тот прямо никогда не отказывал, а  только  всегда  в
этаких случаях тянул, иногда даже изливаясь в чувствительностях), он  принял
в сиротах участие лично и особенно полюбил младшего из них, Алексея, так что
тот долгое время даже и рос в его семействе. Это я прошу читателя заметить с
самого начала. И если кому обязаны были молодые  люди  своим  воспитанием  и
образованием  на  всю  свою  жизнь,  то  именно   этому   Ефиму   Петровичу,
благороднейшему и гуманнейшему человеку, из таких, какие редко  встречаются.
Он сохранил малюткам по их тысяче, оставленной генеральшей, неприкосновенно,
так что они к  совершеннолетию  их  возросли  процентами,  каждая  до  двух,
воспитал же их на свои деньги, и уж конечно гораздо более,  чем  по  тысяче,
издержал на каждого. В подробный рассказ их детства и юности я опять пока не
вступаю, а обозначу лишь самые главные обстоятельства.  Впрочем  о  старшем,
Иване, сообщу лишь то, что он рос каким-то угрюмым и закрывшимся сам в  себе
отроком, далеко не робким, но как бы еще с десяти лет проникнувшим в то, что
растут они все-таки в чужой семье и на чужих милостях,  и  что  отец  у  них
какой-то такой, о котором даже и говорить  стыдно,  и  проч.  и  проч.  Этот
мальчик очень скоро, чуть не  в  младенчестве  (как  передавали  по  крайней
мере), стал обнаруживать какие-то необыкновенные и блестящие  способности  к
учению. В точности не знаю, но как-то так  случилось,  что  с  семьей  Ефима
Петровича он расстался  чуть  ли  не  тринадцати  лет,  перейдя  в  одну  из
московских гимназий и на пансион к какому-то опытному  и  знаменитому  тогда
педагогу, другу с детства Ефима Петровича. Сам Иван рассказывал  потом,  что
все произошло так-сказать "от пылкости  к  добрым  делам"  Ефима  Петровича,
увлекшегося  идеей,   что   гениальных   способностей   мальчик   должен   и
воспитываться у гениального воспитателя.  Впрочем  ни  Ефима  Петровича,  ни
гениального воспитателя уже не было в живых, когда молодой  человек,  кончив
гимназию, поступил в университет. Так как Ефим Петрович плохо распорядился и
получение  завещанных  самодуркой  генеральшей  собственных  детских  денег,
возросших с тысячи уже на две процентами, замедлилось по  разным  совершенно
неизбежимым у нас формальностям и проволочкам, то молодому человеку в первые
его два года в университете пришлось очень солоно, так как он принужден  был
все это время кормить и содержать себя сам и в то же время учиться. Заметить
надо, что он даже и попытки не захотел тогда сделать списаться  с  отцом,  -
может быть из гордости,  из  презрения  к  нему,  а  может  быть  вследствие
холодного здравого рассуждения, подсказавшего ему, что от  папеньки  никакой