норовил. Ну что ж, пожалуй, у тебя же есть свои две тысченочки, вот  тебе  и
приданое, а я тебя, мой ангел, никогда не оставлю, да и теперь внесу за тебя
что  там  следует,  если  спросят.  Ну,  а  если  не  спросят,  к  чему  нам
навязываться, не так ли?  Ведь  ты  денег  что  канарейка  тратишь,  по  два
зернышка в недельку... Гм. Знаешь, в одном  монастыре  есть  одна  подгорная
слободка, и уж всем там известно, что в ней одни только  "монастырские  жены
живут", так их там и называют, штук тридцать жен, я думаю... Я там  был,  и,
знаешь, интересно, в своем роде разумеется, в смысле  разнообразия.  Скверно
тем только, что руссизм ужасный, француженок совсем  еще  нет,  а  могли  бы
быть, средства знатные. Проведают - приедут. Ну, а здесь ничего,  здесь  нет
монастырских жен, а монахов штук двести. Честно. Постники.  Сознаюсь...  Гм.
Так ты к монахам хочешь? А ведь мне тебя жаль, Алеша, воистину, веришь ли, я
тебя полюбил... Впрочем вот и удобный случай:  помолишься  за  нас  грешных,
слишком мы уж, сидя здесь, нагрешили. Я все помышлял о том: кто это за  меня
когда-нибудь помолится? Есть ли в свете такой человек? Милый ты  мальчик,  я
ведь на этот счет ужасно как глуп, ты может быть не веришь?  Ужасно.  Видишь
ли: я об этом, как ни глуп, а все думаю, все думаю, изредка, разумеется,  не
все же ведь. Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня  крючьями  позабыли
стащить к себе, когда я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они  у  них?
Из чего? Железные? Где же их куют? Фабрика что ли у них какая там есть? Ведь
там в монастыре иноки наверно полагают, что в аде например есть потолок. А я
вот готов поверить в ад только чтобы без  потолка;  выходит  оно  как  будто
деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то-есть. А в сущности ведь не все ли
равно: с потолком или без  потолка?  Ведь  вот  вопрос-то  проклятый  в  чем
заключается! Ну, а коли нет потолка, стало быть нет и крючьев.  А  коли  нет
крючьев, стало быть и все по боку, значит  опять  невероятно:  кто  же  меня
тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня  не  потащат,  то  что  ж
тогда будет, где же правда на свете? Il faudrait les inventer,  эти  крючья,
для меня нарочно, для меня одного, потому что если бы ты знал, Алеша,  какой
я срамник!..
     - Да там нет крючьев, - тихо и серьезно приглядываясь к отцу, выговорил
Алеша.
     - Так, так, одни только тени крючьев. Знаю, знаю. Это как один  француз
описывал ад: J'ai vu l'ombre d'un cocher,  qui  avec  l'ombre  d'une  brosse
frottait l'ombre  d'une  carosse.  Ты,  голубчик,  почему  знаешь,  что  нет
крючьев? Побудешь у монахов. не то запоешь. А впрочем ступай,  доберись  там
до правды, да и приди рассказать: все же идти на тот свет будет легче,  коли
наверно знаешь, что там такое. Да и приличнее тебе будет у  монахов,  чем  у
меня, с пьяным старикашкой, да с девчонками... хоть до тебя  как  до  ангела
ничего не коснется. Ну авось и там до тебя ничего не коснется,  вот  ведь  я
почему и дозволяю тебе, что на последнее надеюсь. Ум-то у тебя не чорт съел.
Погоришь и погаснешь, вылечишься и назад придешь. А я тебя буду ждать:  ведь
я чувствую же, что ты единственный человек на земле, который меня не осудил,
мальчик ты мой милый,  я  ведь  чувствую  же  это,  не  могу  же  я  это  не
чувствовать!..
     И  он  даже  расхныкался.  Он  был  сентиментален.   Он   был   зол   и
сентиментален.

V. СТАРЦЫ.

     Может быть кто из читателей  подумает,  что  мой  молодой  человек  был
болезненная, экстазная, бедно развитая натура, бледный мечтатель,  чахлый  и
испитой человечек. Напротив, Алеша был в то время статный,  краснощекий,  со
светлым взором, пышащий здоровьем девятнадцатилетний подросток. Он был в  то
время даже очень красив собою, строен, средне-высокого  роста,  темнорус,  с
правильным, хотя несколько удлиненным овалом лица, с блестящими  темносерыми
широко  расставленными  глазами,  весьма  задумчивый  и  повидимому   весьма
спокойный. Скажут, может быть, что красные щеки не мешают ни  фанатизму,  ни
мистицизму; а мне так кажется, что Алеша  был  даже  больше  чем  кто-нибудь
реалистом. О, конечно в  монастыре  он  совершенно  веровал  в  чудеса,  но,
по-моему, чудеса реалиста никогда не смутят. Не чудеса склоняют  реалиста  к
вере. Истинный реалист, если он не верующий, всегда найдет  в  себе  силу  и
способность не поверить и чуду, а если  чудо  станет  пред  ним  неотразимым
фактом, то он скорее не поверит своим чувствам, чем допустит факт. Если же и
допустит его, то допустит как факт естественный, но доселе лишь  бывший  ему
неизвестным. В реалисте вера не от чуда рождается,  а  чудо  от  веры.  Если
реалист раз поверит, то он  именно  по  реализму  своему  должен  непременно
допустить и чудо. Апостол Фома объявил, что не поверит прежде чем не увидит,
а когда увидел, сказал: "Господь мой и  бог  мой!"  Чудо  ли  заставило  его
уверовать? Вероятнее всего, что нет, а уверовал он лишь единственно  потому,
что желал уверовать, и может быть уже веровал  вполне,  в  тайнике  существа
своего, даже еще тогда, когда произносил: "Не поверю, пока не увижу".
     Скажут, может быть, что Алеша был туп, не развит,  не  кончил  курса  и
проч. Что он не кончил курса, это была правда, но сказать, что  он  был  туп
или глуп, было бы большою несправедливостью. Просто повторю, что сказал  уже
выше: вступил он на эту дорогу потому  только,  что  в  то  время  она  одна
поразила его и представила ему разом весь идеал исхода рвавшейся из мрака  к
свету души его. Прибавьте, что был он юноша отчасти  уже  нашего  последнего
времени, то-есть честный по природе своей, требующий  правды,  ищущий  ее  и
верующий в нее, а уверовав требующий немедленного участия в ней  всею  силой
души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя  бы  всем
пожертвовать для этого подвига, даже жизнью. Хотя к  несчастию  не  понимают
эти юноши, что жертва жизнию есть может быть самая легчайшая изо всех  жертв
во множестве таких случаев, и что пожертвовать, например, из  своей  кипучей
юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку,  хотя  бы
для того только, чтоб удесятерить в себе силы для служения той же  правде  и
тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить -  такая
жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем  не  по  силам.  Алеша
избрал лишь противоположную всем дорогу, но с тою же жаждой скорого подвига.
Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что бессмертие и
бог существуют, то  сейчас  же  естественно  сказал  себе:  "Хочу  жить  для
бессмертия, а половинного компромисса не принимаю". Точно так же, если б  он
порешил, что бессмертия и бога нет,  то  сейчас  бы  пошел  в  атеисты  и  в
социалисты (ибо социализм есть не только рабочий вопрос, или так-называемого
четвертого сословия, но по преимуществу есть  атеистический  вопрос,  вопрос
современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно
без бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес  на  землю).
Алеше казалось даже странным и невозможным жить попрежнему. Сказано: "Раздай
все и иди за мной, если хочешь быть совершен". Алеша и сказал себе: "Не могу
я отдать вместо "всего" два рубля, а вместо "иди  за  мной"  ходить  лишь  к