части, который слишком уж часто похаживал к ним и чрезвычайно  умел  смешить
Елену Ивановну. Признаюсь, я его ненавидел, и сомнения не было,  что  он  уж
успел вчера видеться с Еленой Ивановной или в  маскараде,  или,  пожалуй,  и
здесь, и наговорил ей всякого вздору!
     - Да что ж, - заторопилась вдруг Елена Ивановна,  точно  подученная,  -
что ж он там будет сидеть в крокодиле и, пожалуй, всю жизнь не придет,  а  я
здесь его дожидайся! Муж должен дома жить, а не в крокодиле...
     - Но ведь это непредвиденный случай, - начал было я в  весьма  понятном
волнении.
     - Ах, нет, не говорите, не хочу, не хочу! - закричала она, вдруг совсем
рассердившись. - Вы вечно мне напротив, такой негодный!  С  вами  ничего  не
сделаешь, ничего не посоветуете! Мне уж чужие говорят, что мне развод дадут,
потому что Иван Матвеич теперь уже не будет получать жалованья.
     - Елена Ивановна! Вас ли я слышу? - закричал  я  патетически.  -  Какой
злодей мог вам  это  натолковать!  Да  и  развод  по  такой  неосновательной
причине, как жалование, совершенно невозможен. А бедный, бедный Иван Матвеич
к вам, так сказать, весь пылает любовью, даже и в недрах чудовища. Мало того
- тает от любви, как кусочек сахару. Еще вчера ввечеру, когда вы  веселились
в маскараде, он упоминал, что в крайнем случае, может быть, решится выписать
вас в качестве законной супруги к себе, в  недра,  тем  более  что  крокодил
оказывается весьма поместительным не только для двух, но  даже  и  для  трех
особ...
     И тут  я  немедленно  рассказал  ей  всю  эту  интересную  часть  моего
вчерашнего разговора с Иваном Матвеичем.
     - Как, как! - вскричала она в удивлении. - Вы хотите, чтоб  и  я  также
полезла туда, к Ивану Матвеичу? Вот выдумки! Да и как я полезу, так в шляпке
и в кринолине? Господи, какая глупость! Да и какую  фигуру  я  буду  делать,
когда буду туда лезть, а на меня еще кто-нибудь, пожалуй, будет  смотреть...
Это смешно! И что я там буду кушать?.. и... и как я там  буду,  когда...  ах
боже мой, что они выдумали!.. И какие там развлечения?..  Вы  говорите,  что
там гуммиластиком пахнет? И как же я буду, если мы там с ним  поссоримся,  -
все-таки рядом лежать? Фу, как это противно!
     - Согласен, согласен со всеми этими доводами, милейшая Елена  Ивановна,
- прервал я, стремясь высказаться с тем понятным увлечением, которое  всегда
овладевает человеком, когда он чувствует, что правда на его стороне, - но вы
не оценили одного во всем этом; вы не оценили того, что он, стало быть,  без
вас жить не может, коли зовет туда; значит, тут  любовь,  любовь  страстная,
верная, стремящаяся... Вы любви не оценили, милая Елена Ивановна, любви!
     - Не хочу, не хочу, и слышать ничего не хочу! - отмахивалась она  своей
маленькой, хорошенькой ручкой, на которой  блистали  только  что  вымытые  и
вычищенные щеткой розовые ноготки. - Противный! Вы доведете  меня  до  слез.
Полезайте сами, если это вам приятно. Ведь вы друг, ну и ложитесь там с  ним
рядом из дружбы, и спорьте всю жизнь о каких-нибудь скучных науках...
     - Напрасно вы так  смеетесь  над  сим  предположением,  -  с  важностью
остановил я легкомысленную женщину, - Иван Матвеич  и  без  того  меня  звал
туда. Конечно, вас привлекает туда долг, меня же  только  одно  великодушие;
но, рассказывая мне вчера о необыкновенной растяжимости  крокодиловой,  Иван
Матвеич сделал весьма ясный намек, что не только вам обоим, но даже и мне  в
качестве домашнего  друга  можно  бы  поместиться  с  вами  вместе,  втроем,
особенно если б я захотел того, а потому...
     - Как так, втроем? - вскричала Елена Ивановна, с удивлением  смотря  на
меня. - Так как же мы... так все трое и будем там вместе? Ха-ха-ха! Какие вы
оба глупые! Ха-ха-ха! Я вас непременно буду там все время  щипать,  негодный
вы эдакой, ха-ха-ха!
     И она, откинувшись на спинку дивана, расхохоталась до слезинок. Все это
- и слезы, и смех - было до того обольстительно,  что  я  не  вытерпел  и  с
увлечением бросился целовать у ней ручки, чему она не  противилась,  хотя  и
выдрала меня легонько, в знак пpимирения, за уши.
     Затем мы оба развеселились, и я подробно  рассказал  ей  все  вчеpашние
планы Ивана Матвеича. Мысль о приемных вечерах и об открытом салоне ей очень
понравилась.
     - Но только надо будет очень много новых платьев, - заметила она,  -  и
потому надо, чтоб Иван Матвеич присылал как можно скорее и как можно  больше
жалованья... Только... только как же это, - прибавила она в раздумье, -  как
же это его будут приносить ко мне в ящике? Это очень смешно. Я не хочу, чтоб
моего мужа носили в ящике. Мне будет очень стыдно пред гостями... Я не хочу,
нет, не хочу.
     - Кстати, чтоб не забыть, был у вас вчера вечером Тимофей Семеныч?
     - Ах, был; приехал утешать, и, вообразите, мы с ним все в  свои  козыри
играли. Он на конфеты, а коль я  проиграю  -  он  мне  ручки  целует.  Такой
негодный и, вообразите, чуть было в маскарад со мной не поехал. Право!
     -  Увлечение!  -  заметил  я,  -  да   и   кто   не   увлечется   вами,
обольстительная!
     - Ну уж вы, поехали с вашими комплиментами! Постойте, я вас  ущипну  на
дорогу. Я ужасно хорошо выучилась  теперь  щипаться.  Ну  что,  каково!  Да,
кстати, вы говорите, Иван Матвеич часто обо мне вчера говорил?
     - Н-н-нет, не то чтобы очень... Признаюсь вам, он более думает теперь о
судьбах всего человечества и хочет...
     - Ну и пусть его! Не договаривайте! Верно, скука ужасная. Я  как-нибудь
его навещу. Завтра непременно поеду. Только не сегодня; голова  болит,  а  к
тому же там будет так много публики... Скажут: это  жена  его,  пристыдят...
Прощайте. Вечером вы ведь... там?
     - У него, у него. Велел приезжать и газет привезти.
     - Ну вот и славно. И ступайте к нему и читайте. А  ко  мне  сегодня  не
заезжайте. Я нездорова, а может, и в гости поеду. Ну прощайте, шалун.
     "Это черномазенький у ней будет вечером", - подумал я про себя.
     В канцелярии я, разумеется, не подал и виду, что  меня  пожирают  такие
заботы и хлопоты. Но вскоре заметил я,  что  некоторые  из  прогрессивнейших
газет наших как-то особенно скоро переходили в это утро из рук в  руки  моих
сослуживцев и прочитывались с чрезвычайно серьезными выражениями лиц. Первая
попавшаяся уже была - "Листок", газетка без всякого особого  направления,  а
так только вообще гуманная, за что ее преимущественно у нас презирали,  хотя
и прочитывали. Не без удивления прочел я в ней следующее:
     "Вчера в нашей обширной и  украшенной  великолепными  зданиями  столице
распространились  чрезвычайные  слухи.  Некто  N.,  известный  гастроном  из
высшего общества, вероятно наскучив кухнею Бореля и -ского  клуба,  вошел  в
здание  Пассажа,  в  то  место,  где  показывается  огромный,   только   что
привезенный в столицу крокодил, и потребовал, чтоб  ему  изготовили  его  на
обед. Сторговавшись с хозяином, он тут же принялся пожирать его (то есть  не
хозяина, весьма смирного и склонного к аккуратности немца, а его  крокодила)