На  поверхности  крокодила  можно  было  заметить,  как  проходил   по   его
внутренности Иван Матвеич со всеми своими  формами.  Я  было  уже  готовился
закричать вновь, как вдруг судьба еще раз захотела вероломно  подшутить  над
нами: крокодил понатужился, вероятно давясь от огромности  проглоченного  им
предмета, снова раскрыл всю ужасную пасть свою, и из нее, в  виде  последней
отрыжки, вдруг на одну секунду выскочила голова Ивана Матвеича, с  отчаянным
выражением в лице, причем очки его мгновенно свалились с  его  носу  на  дно
ящика. Казалось, эта отчаянная голова для того только и выскочила, чтоб  еще
раз бросить последний взгляд на все предметы и мысленно проститься со  всеми
светскими удовольствиями. Но она не успела в своем намерении: крокодил вновь
собрался с силами, глотнул - и вмиг  она  снова  исчезла,  в  этот  раз  уже
навеки. Это появление и исчезновение еще живой человеческой головы было  так
ужасно, но вместе с тем -  от  быстроты  ли  и  неожиданности  действия  или
вследствие падения с носу очков - заключало в себе что-то до  того  смешное,
что я вдруг и совсем неожиданно фыркнул; но, спохватившись, что  смеяться  в
такую минуту мне в качестве домашнего друга неприлично, обратился тотчас  же
к Елене Ивановне и с симпатическим видом сказал ей:
     - Теперь капут нашему Ивану Матвеичу!
     Не могу даже и подумать выразить, до какой степени было сильно волнение
Елены Ивановны в продолжение всего процесса. Сначала, после  первого  крика,
она как бы замерла на месте и  смотрела  на  представлявшуюся  ей  кутерьму,
по-видимому, равнодушно, но с чрезвычайно выкатившимися глазами; потом вдруг
залилась раздирающим воплем, но я схватил ее за  руки.  В  это  мгновение  и
хозяин, сначала тоже отупевший от ужаса, вдруг всплеснул руками и  закричал,
глядя на небо:
     - О мой  крокодиль,  о  мейн  аллерлибстер  Карльхен!  Муттер,  муттер,
муттер!
     На этот крик отворилась задняя дверь  и  показалась  муттер,  в  чепце,
румяная, пожилая, но растрепанная, и с визгом бросилась к своему немцу.
     Тут-то начался содом: Елена  Ивановна  выкрикивала,  как  исступленная,
одно только слово: "Вспороть! вспороть!" - и бросалась к хозяину и к муттер,
по-видимому, упрашивая их - вероятно, в самозабвении - кого-то и  за  что-то
вспороть. Хозяин же и муттер ни на кого из нас не обращали внимания: они оба
выли, как телята, около ящика.
     - Он пропадиль, он сейчас будет лопаль, потому что он  проглатиль  ганц
чиновник! - кричал хозяин.
     - Унзер Карльхен, унзер аллерлибстер  Карльхен  вирд  штербен!  -  выла
хозяйка.
     - Мы сиротт и без клеб! - подхватывал хозяин.
     - Вспороть, вспороть, вспороть! - заливалась Елена Ивановна, вцепившись
в сюртук немца.
     - Он дразниль крокодиль, - зачем ваш муж дразниль крокодиль! -  кричал,
отбиваясь, немец, - вы заплатит, если Карльхен вирд лопаль, - дас  вар  мейн
зон, дас вар мейн айнцигер зон!
     Признаюсь, я был в страшном негодовании,  видя  такой  эгоизм  заезжего
немца и сухость сердца в его растрепанной муттер;  и  не  менее  беспрерывно
повторяемые  крики  Елены  Ивановны:  "Вспороть,  вспороть!"  -  еще   более
возбуждали мое беспокойство и увлекли наконец все мое внимание,  так  что  я
даже испугался... Скажу заранее - странные сии восклицания были поняты  мною
совершенно  превратно:  мне  показалось,  что  Елена  Ивановна  потеряла  на
мгновение рассудок, но тем не менее, желая отмстить за погибель любезного ей
Ивана Матвеича, предлагала, в виде следуемого  ей  удовлетворения,  наказать
крокодила розгами. А между тем она разумела совсем другое. Не  без  смущения
озираясь на дверь, начал я упрашивать Елену Ивановну успокоиться и, главное,
не употреблять щекотливого слова "вспороть". Ибо такое ретроградное  желание
здесь, в самом сердце Пассажа и образованного общества, в двух шагах от  той
самой залы, где, может быть,  в  эту  самую  минуту  господин  Лавров  читал
публичную лекцию, - не только было невозможно, но даже немыслимо и с  минуты
на минуту могло привлечь на нас свистки  образованности  и  карикатуры  г-на
Степанова. К ужасу моему, я немедленно оказался прав в пугливых  подозрениях
моих:  вдруг  раздвинулась  занавесь,  отделявшая  крокодильную  от  входной
каморки, в которой собирали четвертаки, и  на  пороге  показалась  фигура  с
усами, с бородой и с фуражкой в руках, весьма  сильно  нагибавшаяся  верхнею
частью тела вперед и весьма предусмотрительно старавшаяся держать свои  ноги
за порогом крокодильной, чтоб сохранить за собой право не заплатить за вход.
     - Такое ретроградное желание, сударыня, - сказал  незнакомец,  стараясь
не перевалиться как-нибудь к нам и устоять за порогом,  -  не  делает  чести
вашему развитию и обусловливается недостатком фосфору  в  ваших  мозгах.  Вы
немедленно будете освистаны в хронике прогресса  и  в  сатирических  листках
наших...
     Но он не докончил:  опомнившийся  хозяин,  с  ужасом  увидев  человека,
говорящего в крокодильной  и  ничего  за  это  не  заплатившего,  с  яростию
бросился на прогрессивного незнакомца и обоими кулаками вытолкал его в  шею.
На минуту оба скрылись из глаз наших за занавесью, и тут  только  я  наконец
догадался, что вся  кутерьма  вышла  из  ничего;  Елена  Ивановна  оказалась
совершенно невинною: она отнюдь  и  не  думала,  как  уже  заметил  я  выше,
подвергать крокодила ретроградному  и  унизительному  наказанию  розгами,  а
просто-запросто пожелала, чтоб ему  только  вспороли  ножом  брюхо  и  таким
образом освободили из его внутренности Ивана Матвеича.
     - Как! ви хатит, чтоб мой  крокодиль  пропадиль!  -  завопил  вбежавший
опять хозяин, - нетт, пускай ваш муж сперва пропадиль, а потом  крокодиль!..
Мейн фатер показаль крокодиль, мейн гросфатер показаль крокодиль,  мейн  зон
будет показать крокодиль, и я будет показать крокодиль! Все  будут  показать
крокодиль! Я ганц Европа известен, а ви неизвестен ганц Европа и мне  платит
штраф.
     - Я, я! - подхватила злобная немка, - ми вас не пускайт,  штраф,  когда
Карльхен лопаль!
     - Да и бесполезно вспарывать, -  спокойно  прибавил  я,  желая  отвлечь
Елену Ивановну поскорее домой,  -  ибо  наш  милый  Иван  Матвеич,  по  всей
вероятности, парит теперь где-нибудь в эмпиреях.
     - Друг мой, - раздался в эту минуту совершенно неожиданно  голос  Ивана
Матвеича, изумивший нас до крайности, - друг мой, мое мнение  -  действовать
прямо через контору надзирателя, ибо немец  без  помощи  полиции  не  поймет
истины.
     Эти слова, высказанные твердо, с весом и  выражавшие  присутствие  духа
необыкновенное, сначала до того изумили нас,  что  мы  все  отказались  было
верить ушам нашим. Но, разумеется, тотчас же подбежали к крокодильному ящику
и  столько  же  с  благоговением,  сколько  и  с   недоверчивостью   слушали
несчастного узника. Голос его был заглушенный, тоненький и  даже  крикливый,
как будто выходивший из значительного от нас отдаления. Похоже было  на  то,