когда какой-либо шутник, уходя в другую комнату и  закрыв  рот  обыкновенной
спальной подушкой, начинает кричать, желая представить оставшейся  в  другой
комнате публике, как перекликаются два мужика в пустыне или будучи разделены
между собою глубоким оврагом, - что я имел удовольствие  слышать  однажды  у
моих знакомых на святках.
     - Иван Матвеич, друг мой, итак, ты жив! - лепетала Елена Ивановна.
     - Жив и здоров, -  отвечал  Иван  Матвеич,  -  и  благодаря  всевышнего
проглочен без всякого повреждения. Беспокоюсь  же  единственно  о  том,  как
взглянет на сей эпизод начальство; ибо, получив билет за границу,  угодил  в
крокодила, что даже и неостроумно...
     - Но, друг мой, не заботься об остроумии;  прежде  всего  надобно  тебя
отсюда как-нибудь выковырять, - прервала Елена Ивановна.
     - Ковыряйт! - вскричал хозяин, - я не дам  ковыряйт  крокодиль.  Теперь
публикум будет ошень больше ходиль,  а  я  буду  фуфциг  копеек  просиль,  и
Карльхен перестанет лопаль.
     - Гот зей данк! - подхватила хозяйка.
     - Они правы, - спокойно заметил Иван Матвеич, -  экономический  принцип
прежде всего.
     - Друг мой, - закричал я,  -  сейчас  же  лечу  по  начальству  и  буду
жаловаться, ибо предчувствую, что нам одним этой каши не сварить.
     - И я то же думаю, - заметил Иван  Матвеич,  -  но  без  экономического
вознаграждения трудно в наш  век  торгового  кризиса  даром  вспороть  брюхо
крокодилово, а между  тем  представляется  неизбежный  вопрос:  что  возьмет
хозяин за своего крокодила? а с ним и другой: кто заплатит? ибо ты знаешь, я
средств не имею...
     - Разве в счет жалованья, - робко заметил я, но хозяин тотчас  же  меня
прервал:
     - Я не продавайт крокодиль, я три тысячи продавайт крокодиль, я  четыре
тысячи продавайт крокодиль! Теперь публикум будет много ходиль. Я пять тысяч
продавайт крокодиль!
     Одним словом, он куражился нестерпимо; корыстолюбие и гнусная  алчность
радостно сияли в глазах его.
     - Еду! - закричал я в негодовании.
     - И я! и я тоже! я поеду к самому Андрею Осипычу, я  смягчу  его  моими
слезами, - заныла Елена Ивановна.
     - Не делай этого, друг мой, - поспешно прервал  ее  Иван  Матвеич,  ибо
давно уже ревновал свою супругу к  Андрею  Осипычу  и  знал,  что  она  рада
съездить поплакать перед образованным человеком,  потому  что  слезы  к  ней
очень шли. - Да и тебе, мой друг, не советую, - продолжал он,  обращаясь  ко
мне, - нечего ехать прямо с  бухты-барахты;  еще  что  из  этого  выйдет.  А
заезжай-ка ты лучше сегодня, так,  в  виде  частного  посещения,  к  Тимофею
Семенычу. Человек он старомодный и недалекий,  но  солидный  и,  главное,  -
прямой. Поклонись ему от меня и опиши обстоятельства дела. Так как я  должен
ему за последний ералаш семь рублей, то передай  их  ему  при  этом  удобном
случае: это смягчит сурового старика. Во  всяком  случае,  его  совет  может
послужить для нас  руководством.  А  теперь  уведи  пока  Елену  Ивановну...
Успокойся, друг мой, - продолжал он ей, - я устал  от  всех  этих  криков  и
бабьих дрязг и желаю немного соснуть. Здесь же тепло и мягко, хотя  я  и  не
успел еще осмотреться в этом неожиданном для меня убежище...
     - Осмотреться! Разве тебе там светло? - вскрикнула  обрадованная  Елена
Ивановна.
     - Меня окружает непробудная ночь, - отвечал бедный узник, - но  я  могу
щупать и, так сказать, осматриваться руками... Прощай же, будь спокойна и не
отказывай себе в развлечениях. До завтра! Ты же, Семен Семеныч,  побывай  ко
мне вечером, и так как ты рассеян и можешь забыть, то завяжи узелок...
     Признаюсь, я и рад был уйти, потому что слишком  устал,  да  отчасти  и
наскучило. Взяв поспешно под ручку унылую, но похорошевшую от волнения Елену
Ивановну, я поскорее вывел ее из крокодильной.
     - Вечером за вход опять четвертак! - крикнул нам вслед хозяин.
     - О боже, как они жадны! - проговорила Елена Ивановна, глядясь в каждое
зеркало в простенках Пассажа и, видимо, сознавая, что она похорошела.
     - Экономический принцип, - отвечал я с легким волнением и гордясь  моею
дамою перед прохожими.
     - Экономический принцип... - протянула она симпатическим голоском, -  я
ничего не  поняла,  что  говорил  сейчас  Иван  Матвеич  об  этом  противном
экономическом принципе.
     - Я объясню  вам,  -  отвечал  я  и  немедленно  начал  рассказывать  о
благодетельных  результатах  привлечения  иностранных   капиталов   в   наше
отечество, о чем прочел еще утром в "Петербургских известиях" и в "Волосе".
     - Как это все странно! - прервала она, прослушав некоторое время, -  да
перестаньте же, противный; какой  вы  вздор  говорите...  Скажите,  я  очень
красна?
     - Вы прекрасны, а не красны! - заметил  я,  пользуясь  случаем  сказать
комплимент.
     - Шалун! - пролепетала она  самодовольно.  -  Бедный  Иван  Матвеич,  -
прибавила она через минуту, кокетливо  склонив  на  плечо  головку,  -  мне,
право, его жаль, ах боже мой! - вдруг вскрикнула она, - скажите, как  же  он
будет сегодня там кушать и... и... как же он будет... если  ему  чего-нибудь
будет надобно?
     - Вопрос непредвиденный, - отвечал я, тоже озадаченный. Мне, по правде,
это не приходило и в голову, до того женщины  практичнее  нас,  мужчин,  при
решении житейских задач!
     - Бедняжка, как это он так втюрился... и никаких развлечений и темно...
как досадно, что у меня не осталось его фотографической карточки... Итак,  я
теперь вроде вдовы, - прибавила  она  с  обольстительной  улыбкой,  очевидно
интересуясь новым своим положением, - гм... все-таки мне его жаль!..
     Одним словом, выражалась весьма понятная и естественная тоска молодой и
интересной жены о погибшем муже. Я привел  ее  наконец  домой,  успокоил  и,
пообедав вместе с нею, после чашки ароматного кофе, отправился в шесть часов
к  Тимофею  Семенычу,  рассчитывая,  что  в  этот  час  все  семейные   люди
определенных занятий сидят или лежат по домам.
     Написав сию первую главу слогом,  приличным  рассказанному  событию,  я
намерен далее употреблять слог хотя и не столь возвышенный,  но  зато  более
натуральный, о чем и извещаю заранее читателя.

II

     Почтенный Тимофей Семеныч встретил меня как-то торопливо  и  как  будто
немного смешавшись. Он провел меня в свой тесный кабинет и плотно  притворил
дверь: "Чтобы дети не мешали", -  проговорил  он  с  видимым  беспокойством.