Нечего было делать! Смиренно, но опять-таки скрежеща зубами,  рассказал
я, как оставил Елену Ивановну. Он даже и не дослушал.
     - Имею на нее особые виды, - начал он нетерпеливо. - Если буду знаменит
здесь, то хочу, чтоб  она  была  знаменита  там.  Ученые,  поэты,  философы,
заезжие минералоги, государственные мужи после утренней беседы со мной будут
посещать по вечерам ее салон. С будущей недели у нее должны начаться  каждый
вечер салоны. Удвоенный оклад будет давать средства  к  приему,  а  так  как
прием должен ограничиваться одним чаем и нанятыми лакеями, то и делу  конец.
И здесь и там будут говорить обо мне. Давно жаждал случая, чтоб все говорили
обо мне, но не мог достигнуть, скованный  малым  значением  и  недостаточным
чином. Теперь же все это достигнуто каким-нибудь самым обыкновенным  глотком
крокодила.  Каждое  слово  мое   будет   выслушиваться,   каждое   изречение
обдумываться,  передаваться,  печататься.  И  я  задам  себя  знать!  Поймут
наконец, каким способностям дали исчезнуть в недрах чудовища. "Этот  человек
мог быть иностранным министром и управлять королевством", - скажут одни.  "И
этот человек не управлял иностранным королевством", - скажут другие. Ну чем,
ну чем я хуже какого-нибудь Гарнье-Пажесишки или как их там?..  Жена  должна
составлять мне пандан -  у  меня  ум,  у  нее  красота  и  любезность.  "Она
прекрасна, потому и жена его", - скажут одни.  "Она  прекрасна,  потому  что
жена его", - поправят другие. На всякий случай пусть Елена  Ивановна  завтра
же  купит  энциклопедический  словарь,  издававшийся  под  редакцией  Андрея
Краевского, чтоб уметь говорить обо всех  предметах.  Чаще  же  всего  пусть
читает premier-политик "С. -Петербургских известий",  сверяя  каждодневно  с
"Волосом". Полагаю, что хозяин согласится иногда приносить и меня, вместе  с
крокодилом, в блестящий салон  жены  моей.  Я  буду  стоять  в  ящике  среди
великолепной гостиной и буду сыпать остротами, которые подберу еще  с  утра.
Государственному мужу сообщу мои проекты; с поэтом буду говорить в рифму;  с
дамами буду забавен и нравственно-мил, - так как  вполне  безопасен  для  их
супругов. Всем остальным буду служить  примером  покорности  судьбе  и  воле
провидения. Жену сделаю блестящею литературною дамою; я ее выдвину вперед  и
объясню  ее  публике;  как  жена  моя,  она  должна  быть  полна  величайших
достоинств, и если справедливо называют Андрея Александровича нашим  русским
Альфредом де Мюссе, то  еще  справедливее  будет,  когда  назовут  ее  нашей
русской Евгенией Тур.
     Признаюсь, хотя вся эта дичь и походила несколько на всегдашнего  Ивана
Матвеича, но мне все-таки пришло в голову, что он теперь в горячке и бредит.
Это был все тот же обыкновенный и ежедневный Иван Матвеич, но наблюдаемый  в
стекло, в двадцать раз увеличивающее.
     - Друг мой, - спросил я его, - надеешься  ли  ты  на  долговечность?  И
вообще скажи: здоров ли ты? Как ты ешь, как ты спишь, как ты дышишь? Я  друг
тебе, и согласись, что случай слишком сверхъестественный,  а  следовательно,
любопытство мое слишком естественно.
     - Праздное любопытство и больше ничего, - отвечал он сентенциозно, - но
ты будешь удовлетворен. Спрашиваешь, как  устроился  я  в  недрах  чудовища?
Во-первых,  крокодил,  к  удивлению  моему,  оказался   совершенно   пустой.
Внутренность его состоит как бы из огромного пустого  мешка,  сделанного  из
резинки, вроде  тех  резиновых  изделий,  которые  распространены  у  нас  в
Гороховой, в Морской и, если не ошибаюсь, на Вознесенском проспекте.  Иначе,
сообрази, мог ли бы я в нем поместиться?
     - Возможно ли? - вскричал я в понятном изумлении.  -  Неужели  крокодил
совершенно пустой?
     - Совершенно, - строго и внушительно подтвердил Иван Матвеич. -  И,  по
всей вероятности, он устроен так по законам самой природы. Крокодил обладает
только пастью, снабженною острыми зубами, и вдобавок к пасти  -  значительно
длинным хвостом - вот и все, по-настоящему. В середине же между  сими  двумя
его оконечностями находится пустое  пространство,  обнесенное  чем-то  вроде
каучука, вероятнее же всего действительно каучуком.
     - А ребра, а желудок, а кишки, а печень, а сердце? - прервал я даже  со
злобою.
     - Н-ничего, совершенно ничего этого нет и, вероятно, никогда не бывало.
Все это - праздная фантазия легкомысленных  путешественников.  Подобно  тому
как  надувают  геморроидальную  подушку,  так  и  я  надуваю  теперь   собой
крокодила. Он растяжим до  невероятности.  Даже  ты,  в  качестве  домашнего
друга, мог бы поместиться со мной рядом, если б обладал великодушием, и даже
с тобой еще достало бы места. Я даже думаю в крайнем  случае  выписать  сюда
Елену  Ивановну.  Впрочем,  подобное  пустопорожнее   устройство   крокодила
совершенно согласно с естественными науками.  Ибо,  положим  например,  тебе
дано устроить нового крокодила - тебе, естественно,  представляется  вопрос:
какое основное свойство крокодилово?  Ответ  ясен:  глотать  людей.  Как  же
достигнуть устройством крокодила, чтоб он глотал  людей?  Ответ  еще  яснее:
устроив его пустым. Давно уже решено физикой, что природа не терпит пустоты.
Подобно сему и внутренность крокодилова должна именно быть пустою,  чтоб  не
терпеть пустоты, а, следственно, беспрерывно глотать и наполняться всем, что
только есть под рукою. И  вот  единственная  разумная  причина,  почему  все
крокодилы глотают нашего  брата.  Не  так  в  устройстве  человеческом:  чем
пустее,  например,  голова  человеческая,  тем  менее  она   ощущает   жажды
наполниться, и это единственное исключение из общего правила.  Все  это  мне
теперь ясно, как день, все это я постиг собственным умом и опытом, находясь,
так сказать, в недрах природы, в ее реторте, прислушиваясь к  биению  пульса
ее. Даже этимология согласна со мною, ибо самое название  крокодил  означает
прожорливость. Крокодил, Crocodillo, - есть  слово,  очевидно,  итальянское,
современное,  может  быть,  древним   фараонам   египетским   и,   очевидно,
происходящее от французского корня: croquer, что означает съесть, скушать  и
вообще употребить в пищу. Все это я намерен прочесть в  виде  первой  лекции
публике, собравшейся в салоне Елены Ивановны, когда  меня  принесут  туда  в
ящике.
     - Друг мой, не принять ли тебе теперь хоть слабительного! - вскричал  я
невольно. "У него жар, жар, он в жару!" - повторял я про себя в ужасе.
     - Вздор! - отвечал  он  презрительно,  -  и  к  тому  же  в  теперешнем
положении моем  это  совсем  неудобно.  Впрочем,  я  отчасти  знал,  что  ты
заговоришь о слабительном.
     - Друг мой, а как... как же ты  теперь  употребляешь  пищу?  Обедал  ты
сегодня или нет?
     -  Нет,  но  сыт  и,  вероятнее  всего,  теперь  уже  никогда  не  буду
употреблять  пищи.  И  это  тоже  совершенно  понятно:  наполняя  собою  всю
внутренность крокодилову, я делаю его навсегда сытым. Теперь  его  можно  не
кормить несколько лет. С  другой  стороны,  -  сытый  мною,  он  естественно
сообщит и мне все жизненные  соки  из  своего  тела;  это  вроде  того,  как
некоторые утонченные кокетки обкладывают себя  и  все  свои  формы  на  ночь
сырыми  котлетами  и  потом,  приняв  утреннюю  ванну,  становятся  свежими,