Может быть, в нем досказано было то, чего  не  надеялся  высказать  Н-ой  за
короткостью торопливого свидания. Он даже не сходил с лошади... Торопился ли
он, или, может быть, боялся изменить себе в час прощания, - бог знает...
     Я остановился, не выходя на дорожку,  бросил  на  нее  пакет  на  самое
видное место и не спускал с него глаз, полагая, что m-me M* заметит  потерю,
воротится, будет искать. Но, прождав минуты четыре, я  не  выдержал,  поднял
опять свою находку, положил в карман и пустился догонять m-me M*.  Я  настиг
ее уже в саду, в большой аллее; она шла прямо  домой,  скорой  и  торопливой
походкой, но задумавшись и потупив глаза в землю. Я  не  знал,  что  делать.
Подойти, отдать? Это значило сказать, что я знаю все, видел все.  Я  изменил
бы себе с первого слова. И как  я  буду  смотреть  на  нее?  Как  она  будет
смотреть на меня?.. Я все ожидал, что она опомнится,  хватится  потерянного,
воротится по следам своим. Тогда бы я мог, незамеченный,  бросить  пакет  на
дорогу, и она бы нашла его.  Но  нет!  Мы  уже  подходили  к  дому;  ее  уже
заметили...
     В это утро, как нарочно, почти все поднялись очень рано, потому что еще
вчера, вследствие неудавшейся поездки, задумали новую,  о  которой  я  и  не
знал. Все готовились к отъезду и завтракали на  террасе.  Я  переждал  минут
десять, чтоб не видели меня с m-me M*, и, обойдя сад, вышел к дому с  другой
стороны, гораздо после нее. Она ходила взад и вперед по террасе,  бледная  и
встревоженная, скрестив на груди руки и, по  всему  было  видно,  крепясь  и
усиливаясь подавить в себе  мучительную,  отчаянную  тоску,  которая  так  и
вычитывалась в ее глазах, в ее ходьбе, во всяком движении ее. Иногда сходила
она со ступенек и проходила несколько шагов между клумбами по направлению  к
саду; глаза ее нетерпеливо, жадно, даже неосторожно искали чего-то на  песке
дорожек и на полу  террасы.  Не  было  сомнения:  она  хватилась  потери  и,
кажется, думает, что обронила пакет где-нибудь здесь, около дома, - да,  это
так, и она в этом уверена!
     Кто-то, а затем и  другие  заметили,  что  она  бледна  и  встревожена.
Посыпались  вопросы  о  здоровье,  досадные  сетования;  она   должна   была
отшучиваться, смеяться, казаться веселою. Изредка взглядывала она  на  мужа,
который стоял в конце террасы, разговаривая с двумя дамами, и та  же  дрожь,
то же смущение, как тогда, в первый вечер приезда  его,  охватывали  бедную.
Засунув руку в карман и крепко держа в ней пакет, я стоял поодаль  от  всех,
моля судьбу, чтоб m-me M* меня заметила. Мне  хотелось  ободрить,  успокоить
ее, хоть бы только взглядом; сказать ей  что-нибудь  мельком,  украдкой.  Но
когда она случайно взглянула на меня, я вздрогнул и потупил глаза.
     Я видел ее мучения и не ошибся. Я до сих пор не знаю этой тайны, ничего
не знаю, кроме того, что сам видел и что сейчас рассказал. Эта связь,  может
быть, не такова, как о ней предположить можно с первого взгляда. Может быть,
этот поцелуй был прощальный, может быть, он был последнею,  слабой  наградой
за жертву, которая была принесена ее спокойствию и чести.  Н-ой  уезжал;  он
оставлял ее, может быть, навсегда.  Наконец,  даже  письмо  это,  которое  я
держал в руках, - кто знает, что оно заключало? Как судить и кому  осуждать?
А между тем, в этом  нет  сомнения,  внезапное  обнаружение  тайны  было  бы
ужасом, громовым ударом в ее жизни. Я еще помню лицо ее в ту минуту:  нельзя
было больше страдать. Чувствовать, знать, быть уверенной, ждать, как  казни,
что через четверть часа, через  минуту  могло  быть  обнаружено  все;  пакет
кем-нибудь найден, поднят; он без надписи, его могут вскрыть, а тогда... что
тогда? Какая казнь ужаснее той, которая ее ожидает? Она ходила между будущих
судей своих. Через минуту их  улыбавшиеся,  льстивые  лица  будут  грозны  и
неумолимы. Она прочтет насмешку, злость и ледяное презрение на этих лицах, а
потом настанет вечная, безрассветная ночь в  ее  жизни...  Да,  я  тогда  не
понимал всего этого так, как теперь об этом думаю. Мог я только  подозревать
и предчувствовать да болеть сердцем за ее опасность, которую даже не  совсем
сознавал. Но, что бы ни заключалось в ее тайне, - теми  скорбными  минутами,
которых я был свидетелем и которых никогда не забуду, было искуплено многое,
если только нужно было что-нибудь искупить.
     Но вот раздался веселый призыв к отъезду; все радостно засуетились;  со
всех сторон раздался резвый говор и смех. Через две минуты терраса опустела.
M-me M* отказалась от поездки, сознавшись наконец, что  она  нездорова.  Но,
слава  богу,  все  отправились,  все  торопились,  и  докучать  сетованиями,
расспросами и советами было некогда. Немногие оставались дома. Муж сказал ей
несколько слов; она отвечала, что сегодня  же  будет  здорова,  чтоб  он  не
беспокоился, что ложиться ей не для чего, что она пойдет в сад,  одна...  со
мною... Тут она взглянула на  меня.  Ничего  не  могло  быть  счастливее!  Я
покраснел от радости; через минуту мы были в дороге.
     Она пошла по тем самым аллеям, дорожкам и тропинкам, по которым недавно
возвращалась из рощи, инстинктивно припоминая свой прежний путь,  неподвижно
смотря перед собою, не отрывая глаз от земли, ища на ней,  не  отвечая  мне,
может быть забыв, что я иду вместе с нею.
     Но когда мы дошли почти до того  места,  где  я  поднял  письмо  и  где
кончалась дорожка, m-me M* вдруг остановилась и слабым, замиравшим от  тоски
голосом сказала, что ей хуже, что она пойдет домой.  Но,  дойдя  до  решетки
сада, она остановилась опять, подумала с минуту; улыбка отчаяния  показалась
на губах ее, и, вся обессиленная, измученная, решившись на все,  покорившись
всему, она молча  воротилась  на  первый  путь,  в  этот  раз  позабыв  даже
предупредить меня...
     Я разрывался от тоски и не знал, что делать.
     Мы пошли или, лучше сказать, я привел  ее  к  тому  месту,  с  которого
услышал, час назад, топот коня и их разговор. Тут, вблизи густого вяза, была
скамья, иссеченная в огромном цельном камне, вокруг которого обвивался  плющ
и росли полевой жасмин и шиповник. (Вся эта рощица  была  усеяна  мостиками,
беседками, гротами и тому подобными сюрпризами.) M-me M* села  на  скамейку,
бессознательно взглянув на дивный пейзаж, расстилавшийся перед  нами.  Через
минуту она развернула книгу и неподвижно приковалась к ней, не  перелистывая
страниц, не  читая,  почти  не  сознавая,  что  делает.  Было  уже  половина
десятого. Солнце взошло высоко и пышно плыло над нами по  синему,  глубокому
небу, казалось, расплавляясь в  собственном  огне  своем.  Косари  ушли  уже
далеко: их едва было видно с  нашего  берега.  За  ними  неотвязчиво  ползли
бесконечные борозды скошенной травы, и  изредка  чуть  шевелившийся  ветерок
веял на нас ее благовонной испариной. Кругом стоял неумолкаемый концерт тех,
которые "не жнут и не  сеют",  а  своевольны,  как  воздух,  рассекаемый  их
резвыми крыльями. Казалось, что в это  мгновение  каждый  цветок,  последняя
былинка, курясь  жертвенным  ароматом,  говорила  создавшему  ее:  "Отец!  я
блаженна и счастлива!"
     Я взглянул на бедную женщину, которая одна была как мертвец среди  всей
этой радостной жизни: на ресницах ее  неподвижно  остановились  две  крупные
слезы, вытравленные острою болью из сердца. В моей  власти  было  оживить  и
осчастливить это  бедное,  замиравшее  сердце,  и  я  только  не  знал,  как