посмотрев мне в глаза.
     - Да, - отвечал я, все еще смотря на нее в каком-то удивлении,  которое
ей в свою очередь, видимо, нравилось.
     - А зачем же вы стоите? Так - устанете; разве вам места нет?
     - То-то и есть, что нет,  -  отвечал  я,  на  этот  раз  более  занятый
заботой, чем искрометными глазами красавицы,  и  пресерьезно  обрадовавшись,
что нашлось наконец доброе сердце, которому можно открыть свое горе. - Я  уж
искал, да все стулья заняты, - прибавил я, как будто жалуясь ей на  то,  что
все стулья заняты.
     - Ступай сюда, - живо заговорила она, скорая на все решения так же, как
и на всякую сумасбродную идею,  какая  бы  ни  мелькнула  в  взбалмошной  ее
голове, - ступай сюда, ко мне, и садись мне на колени.
     - На колени?.. - повторил я, озадаченный.
     Я уже сказал,  что  мои  привилегии  серьезно  начали  меня  обижать  и
совестить. Эта, будто на смех, не в пример другим далеко заходила. К тому же
я, и без того всегда робкий и  стыдливый  мальчик,  теперь  как-то  особенно
начал робеть перед женщинами и потому ужасно сконфузился.
     - Ну да, на колени! Отчего же ты не хочешь сесть ко мне  на  колени?  -
настаивала она, начиная смеяться все сильнее  и  сильнее,  так  что  наконец
просто принялась хохотать бог знает чему, может быть, своей же  выдумке  или
обрадовавшись, что я так сконфузился. Но ей того-то и нужно было.
     Я покраснел и в смущении осматривался  кругом,  приискивая  -  куда  бы
уйти; но она уже предупредила меня, как-то успев поймать  мою  руку,  именно
для того, чтоб я не ушел, и, притянув ее к себе, вдруг, совсем неожиданно, к
величайшему моему удивлению, пребольно сжала ее в своих шаловливых,  горячих
пальчиках и начала ломать мои пальцы, но так  больно,  что  я  напрягал  все
усилия, чтоб не закричать, и при этом делал пресмешные гримасы. Кроме  того,
я был в ужаснейшем удивлении, недоумении, ужасе даже, узнав, что есть  такие
смешные и злые дамы, которые говорят с мальчиками про такие пустяки  да  еще
больно так щиплются, бог знает за что и при всех. Вероятно,  мое  несчастное
лицо отражало все мои недоумения, потому что шалунья хохотала  мне  в  глаза
как безумная, а между тем все сильнее и сильнее щипала и ломала  мои  бедные
пальцы. Она была вне  себя  от  восторга,  что  удалось-таки  нашкольничать,
сконфузить бедного мальчика и замистифировать его в прах. Положение мое было
отчаянное. Во-первых, я горел от стыда, потому  что  почти  все  кругом  нас
оборотились к нам, одни в недоумении, другие со  смехом,  сразу  поняв,  что
красавица  что-нибудь  напроказила.  Кроме  того,  мне  страх  как  хотелось
кричать, потому что она ломала мои пальцы с каким-то ожесточением, именно за
то, что я не кричу: а я, как  спартанец,  решился  выдерживать  боль,  боясь
наделать криком суматоху, после которой уж не знаю, что бы сталось со  мною.
В припадке совершенного отчаяния начал я наконец борьбу и принялся  из  всех
сил тянуть к себе свою собственную руку, но тиранка моя  была  гораздо  меня
сильнее. Наконец я не выдержал, вскрикнул, - того только и ждала! Мигом  она
бросила меня и отвернулась, как ни в чем не  бывала,  как  будто  и  не  она
напроказила, а кто другой, ну точь-в-точь  какой-нибудь  школьник,  который,
чуть отвернулся учитель, уже  успел  напроказить  где-нибудь  по  соседству,
щипнуть какого-нибудь крошечного, слабосильного мальчика, дать  ему  щелчка,
пинка, подтолкнуть  ему  локоть  и  мигом  опять  повернуться,  поправиться,
уткнувшись в книгу, начать долбить свой  урок  и,  таким  образом,  оставить
разгневанного господина учителя, бросившегося, подобно ястребу, на шум, -  с
предлинным и неожиданным носом.
     Но, к  моему  счастью,  общее  внимание  увлечено  было  в  эту  минуту
мастерской игрой нашего  хозяина,  который  исполнял  в  игравшейся  пьеске,
какой-то скрибовской комедии,  главную  роль.  Все  зааплодировали;  я,  под
шумок, скользнул из ряда и забежал на самый конец  залы,  в  противоположный
угол, откуда, притаясь за  колонной,  с  ужасом  смотрел  туда,  где  сидела
коварная красавица. Она все еще хохотала, закрыв платком свои губки. И долго
еще она оборачивалась назад, выглядывая меня  по  всем  углам,  -  вероятно,
очень  жалея,  что  так  скоро  кончилась  наша  сумасбродная   схватка,   и
придумывая, как бы еще что-нибудь напроказить.
     Этим началось наше знакомство, и с этого вечера она уже не отставала от
меня ни на  шаг.  Она  преследовала  меня  без  меры  и  совести,  сделалась
гонительницей, тиранкой моей. Весь комизм ее проделок со мной  заключался  в
том, что она сказалась влюбленною в меня по уши  и  резала  меня  при  всех.
Разумеется, мне, прямому дикарю, все это до слез было тяжело и досадно,  так
что я уже несколько раз был в таком серьезном и критическом  положении,  что
готов был подраться с моей коварной обожательницей.  Мое  наивное  смущение,
моя отчаянная тоска как будто окрыляли ее преследовать меня до конца. Она не
знала жалости, а я не знал -  куда  от  нее  деваться.  Смех,  раздававшийся
кругом нас и который она умела-таки вызвать, только  поджигал  ее  на  новые
шалости. Но стали наконец находить ее шутки немного слишком далекими.  Да  и
вправду, как пришлось теперь вспомнить, она уже чересчур  позволяла  себе  с
таким ребенком, как я.
     Но уж такой был характер: была она, по всей форме, баловница. Я  слышал
потом,  что  избаловал  ее  всего  более  ее  же  собственный   муж,   очень
толстенький, очень невысокий и очень красный человек, очень богатый и  очень
деловой, по крайней мере с виду: вертлявый, хлопотливый, он  двух  часов  не
мог прожить на одном месте. Каждый день ездил он от нас в Москву, иногда  по
два раза, и все, как сам  уверял,  по  делам.  Веселее  и  добродушнее  этой
комической и между тем всегда порядочной физиономии трудно было сыскать.  Он
мало того, что любил жену до слабости, до жалости, - он просто поклонялся ей
как идолу.
     Он не стеснял ее ни в чем.  Друзей  и  подруг  у  ней  было  множество.
Во-первых, ее мало кто не любил, а во-вторых -  ветреница  и  сама  была  не
слишком разборчива в выборе друзей своих, хотя в основе  ее  характера  было
гораздо более серьезного, чем сколько можно предположить, судя по тому,  что
я теперь рассказал. Но из  всех  подруг  своих  она  всех  больше  любила  и
отличала одну молодую даму, свою дальнюю родственницу, которая  теперь  тоже
была в нашем обществе. Между ними была какая-то  нежная,  утонченная  связь,
одна из тех связей, которые зарождаются иногда при встрече двух  характеров,
часто совершенно противоположных друг другу, но из которых один и строже,  и
глубже,  и  чище  другого,  тогда  как  другой,  с  высоким  смирением  и  с
благородным чувством самооценки, любовно подчиняется ему,  почувствовав  все
превосходство его над собою, и, как счастье, заключает в  сердце  своем  его
дружбу.  Тогда-то  начинается  эта  нежная  и  благородная  утонченность   в
отношениях таких  характеров:  любовь  и  снисхождение  до  конца,  с  одной
стороны, любовь и уважение - с  другой,  уважение,  доходящее  до  какого-то
страха, до боязни за себя в глазах того,  кем  так  высоко  дорожишь,  и  до
ревнивого, жадного желания  с  каждым  шагом  в  жизни  все  ближе  и  ближе
подходить к его сердцу. Обе подруги были  одних  лет,  но  между  ними  была