входе мужа, я видел, как она вся вздрогнула  и  лицо  ее,  и  без  того  уже
бледное, сделалось вдруг белее платка. Это было так приметно, что  и  другие
заметили: я расслышал в стороне отрывочный  разговор,  из  которого  кое-как
догадался, что бедной m-me M* не совсем хорошо. Говорили, что муж ее ревнив,
как арап, не из любви, а  из  самолюбия.  Прежде  всего  это  был  европеец,
человек современный, с образчиками новых идей и тщеславящийся своими идеями.
С виду  это  был  черноволосый,  высокий  и  особенно  плотный  господин,  с
европейскими бакенбардами, с самодовольным румяным лицом, с белыми как сахар
зубами и  с  безукоризненной  джентльменской  осанкой.  Называли  его  умным
человеком. Так в иных кружках называют одну особую породу растолстевшего  на
чужой счет человечества, которая  ровно  ничего  не  делает,  которая  ровно
ничего не хочет делать и у которой, от  вечной  лености  и  ничегонеделания,
вместо сердца кусок жира. От них же поминутно слышишь, что им нечего  делать
вследствие каких-то  очень  запутанных,  враждебных  обстоятельств,  которые
"утомляют их гений", и что на них, поэтому, "грустно смотреть". Это уж у них
такая принятая пышная фраза, их mot d'ordre,  их  пароль  и  лозунг,  фраза,
которую мои сытые толстяки расточают везде поминутно, что уже давно начинает
надоедать, как отъявленное тартюфство и пустое слово. Впрочем, некоторые  из
этих забавников, никак не могущих найти, что им  делать,  -  чего,  впрочем,
никогда и не искали они, - именно на то метят, чтоб все думали,  что  у  них
вместо сердца не жир, а, напротив, говоря вообще, что-то очень глубокое,  но
что именно - об этом не сказал бы ничего самый первейший хирург, конечно, из
учтивости. Эти господа тем и пробиваются на свете, что устремляют  все  свои
инстинкты на грубое зубоскальство, самое близорукое  осуждение  и  безмерную
гордость. Так как им нечего больше  делать,  как  подмечать  и  затверживать
чужие ошибки и слабости,  и  так  как  в  них  доброго  чувства  ровнешенько
настолько, сколько дано его в удел устрице, то им и  не  трудно,  при  таких
предохранительных средствах, прожить с людьми довольно  осмотрительно.  Этим
они чрезмерно тщеславятся. Они, например, почти уверены, что у них  чуть  ли
не весь мир на оброке; что он у них  как  устрица,  которую  они  берут  про
запас; что все, кроме них, дураки; что всяк похож на апельсин или на  губку,
которую они нет-нет да и выжмут, пока сок надобится; что они всему хозяева и
что весь этот похвальный порядок вещей происходит  именно  оттого,  что  они
такие умные и характерные люди. В своей безмерной гордости они не  допускают
в себе недостатков. Они похожи на ту породу житейских  плутов,  прирожденных
Тартюфов и Фальстафов, которые до того заплутовались,  что  наконец  и  сами
уверились, что так и должно тому быть, то есть чтоб жить им да плутовать; до
того часто уверяли всех, что они честные люди, что наконец и сами уверились,
будто они действительно честные люди и что их плутовство-то и  есть  честное
дело. Для совестного внутреннего суда, для благородной самооценки их никогда
не хватит: для иных вещей они слишком толсты. На первом плане у них всегда и
во всем их собственная золотая особа, их Молох и Ваал,  их  великолепное  я.
Вся природа, весь мир для  них  не  более  как  одно  великолепное  зеркало,
которое и создано для того, чтоб  мой  божок  беспрерывно  в  него  на  себя
любовался и из-за себя никого и ничего не видел; после  этого  и  немудрено,
что все на свете видит он в таком безобразном виде. На все у него  припасена
готовая фраза, и, - что, однако ж, верх  ловкости  с  их  стороны,  -  самая
модная фраза. Даже они-то и способствуют этой моде, голословно распространяя
по всем перекресткам ту мысль, которой  почуют  успех.  Именно  у  них  есть
чутье, чтоб пронюхать такую модную фразу и раньше других  усвоить  ее  себе,
так, что как будто она от них и пошла. Особенно  же  запасаются  они  своими
фразами  на  изъявление  своей  глубочайшей  симпатии  к  человечеству,   на
определение, что такое самая правильная и оправданная рассудком филантропия,
и, наконец, чтоб безостановочно  карать  романтизм,  то  есть  зачастую  все
прекрасное и истинное, каждый  атом  которого  дороже  всей  их  слизняковой
породы. Но грубо не узнают они истины в уклоненной, переходной  и  неготовой
форме и отталкивают  все,  что  еще  не  поспело,  не  устоялось  и  бродит.
Упитанный человек всю жизнь прожил навеселе, на всем готовом, сам ничего  не
сделал  и  не  знает,  как  трудно  всякое  дело  делается,  а  потому  беда
какой-нибудь шероховатостью задеть его жирные чувства: за это он никогда  не
простит, всегда припомнит и отомстит с наслаждением. Итог всему выйдет,  что
мой герой есть не более не менее как исполинский, донельзя  раздутый  мешок,
полный сентенций, модных фраз и ярлыков всех родов и сортов.
     Но, впрочем, m-r M* имел и особенность, был человек примечательный: это
был остряк, говорун и рассказчик, и в гостиных кругом него всегда  собирался
кружок. В тот вечер особенно ему удалось произвесть впечатление. Он  овладел
разговором; он был в ударе, весел, чему-то рад и заставил-таки всех  глядеть
на себя. Но m-me M* все время была как больная; лицо ее было такое грустное,
что мне поминутно казалось,  что  вот-вот  сейчас  задрожат  на  ее  длинных
ресницах давешние слезы. Все это, как я  сказал,  поразило  и  удивило  меня
чрезвычайно. Я ушел с чувством какого-то странного любопытства, и  всю  ночь
снился мне m-r M*, тогда как до тех пор я редко видывал безобразные сны.
     На другой день, рано поутру, позвали меня на репетицию живых картин,  в
которых и у меня была роль. Живые картины, театр и потом бал -  все  в  один
вечер, назначались не  далее  как  дней  через  пять,  по  случаю  домашнего
праздника - дня рождения младшей дочери нашего хозяина.  На  праздник  этот,
почти импровизированный, приглашены были из Москвы и из  окрестных  дач  еще
человек сто гостей, так что много  было  и  возни,  и  хлопот,  и  суматохи.
Репетиции или, лучше сказать, смотр  костюмов  назначены  были  не  вовремя,
поутру, потому что наш режиссер, известный художник  Р*,  приятель  и  гость
нашего хозяина, по дружбе к нему согласившийся взять  на  себя  сочинение  и
постановку картин, а вместе с тем и нашу выучку, спешил теперь в  город  для
закупок по бутафорской части и для окончательных заготовлений  к  празднику,
так что времени терять было некогда. Я участвовал в одной картине, вдвоем  с
m-me M*. Картина выражала сцену из средневековой жизни и называлась "Госпожа
замка и ее паж".
     Я почувствовал неизъяснимое смущение, сошедшись с m-me M* на репетиции.
Мне так и казалось, что она тотчас  же  вычитает  из  глаз  моих  все  думы,
сомнения, догадки, зародившиеся со вчерашнего дня в голове моей. К  тому  же
мне все казалось, что я как будто бы виноват пред нею, застав вчера ее слезы
и помешав ее горю, так что она поневоле должна будет коситься на  меня,  как
на неприятного свидетеля и непрошеного участника ее тайны. Но,  слава  богу,
дело обошлось без больших хлопот: меня просто не заметили. Ей, кажется, было
вовсе не  до  меня  и  не  до  репетиции:  она  была  рассеянна,  грустна  и
мрачно-задумчива;  видно  было,  что  ее  мучила  какая-то  большая  забота.
Покончив с моею ролью, я побежал переодеться и через десять минут  вышел  на
террасу в сад. Почти в то же время из других дверей вышла и m-me M*,  и  как
раз нам напротив появился самодовольный супруг ее,  который  возвращался  из
сада, только что проводив туда целую группу дам и там успев сдать их  с  рук
на руки какому-то досужему cavalier servant. Встреча мужа и жены,  очевидно,