нельзя прицепиться для отпора и которые только истощают в бесплодных усилиях
жертву, доводя ее до бешенства и до самого комического отчаяния.
     Наверное не знаю, но, кажется, вся эта выходка была  преднамеренная,  а
не импровизированная. Еще за  обедом  начался  этот  отчаянный  поединок.  Я
говорю "отчаянный", потому что m-r M* нескоро положил оружие. Ему нужно было
собрать все присутствие духа, все остроумие, всю свою  редкую  находчивость,
чтоб  не  быть  разбитым  в  прах,  наголову  и  не  покрыться   решительным
бесславием. Дело шло при непрерывном и неудержимом смехе всех  свидетелей  и
участников боя. По крайней мере сегодня непохоже было  для  него  на  вчера.
Приметно было, что  m-me  M*  несколько  раз  порывалась  остановить  своего
неосторожного друга, которому в свою очередь  непременно  хотелось  нарядить
ревнивого мужа в самый шутовской и смешной  костюм,  и  должно  полагать,  в
костюм "Синей бороды", судя по всем вероятностям, судя по тому, что  у  меня
осталось в памяти, и, наконец, по той роли,  которую  мне  самому  привелось
играть в этой сшибке.
     Это случилось вдруг, самым смешным образом, совсем неожиданно,  и,  как
нарочно, в эту минуту я стоял на виду, не подозревая  зла  и  даже  забыв  о
недавних моих предосторожностях. Вдруг я был выдвинут на  первый  план,  как
заклятый враг и естественный соперник m-r M*,  как  отчаянно,  до  последней
степени влюбленный в жену его, в чем тиранка  моя  тут  же  поклялась,  дала
слово, сказала, что у ней есть доказательства и что не далее как,  например,
сегодня в лесу она видела...
     Но она не успела договорить, я прервал ее в самую  отчаянную  для  меня
минуту.  Эта  минута  была  так  безбожно   рассчитана,   так   изменнически
подготовлена к самому концу, к шутовской развязке, и так уморительно  смешно
обстановлена,  что  целый  взрыв   ничем   неудержимого,   всеобщего   смеха
отсалютовал эту последнюю выходку. И хотя тогда же я догадался,  что  не  на
мою долю выпадала самая досадная роль,  -  однако  ж  был  до  того  смущен,
раздражен и испуган, что, полный слез, тоски и отчаяния, задыхаясь от стыда,
прорвался чрез два ряда кресел, ступил вперед и, обращаясь к  моей  тиранке,
закричал прерывающимся от слез и негодования голосом:
     - И не стыдно вам... вслух... при всех дамах... говорить такую худую...
неправду?!.. вам, точно маленькой... при всех мужчинах ... Что они скажут?..
вы - такая большая... замужняя!..
     Но я не докончил, - раздался  оглушительный  аплодисмент.  Моя  выходка
произвела настоящий furore. Мой наивный жест, мои слезы, а главное, то,  что
я как будто выступил защищать m-r M*, все это произвело такой  адский  смех,
что даже и теперь, при одном  воспоминании,  мне  самому  становится  ужасно
смешно... Я оторопел, почти обезумел от ужаса и, сгорев  как  порох,  закрыв
лицо руками, бросился вон, выбил в дверях поднос из рук входившего  лакея  и
полетел наверх, в свою комнату. Я вырвал из дверей ключ, торчавший наружу, и
заперся изнутри. Сделал я хорошо, потому что за мною была погоня. Не  прошло
минуты, как мои двери осадила целая ватага самых хорошеньких из  всех  наших
дам. Я слышал их звонкий смех, частый говор,  их  заливавшиеся  голоса;  они
щебетали все разом, как ласточки. Все они, все до  одной,  просили,  умоляли
меня отворить хоть на одну минуту; клялись, что не будет  мне  ни  малейшего
зла, а только зацелуют они меня всего в прах. Но... что ж могло быть ужаснее
еще этой новой угрозы? Я только горел от стыда за  моею  дверью,  спрятав  в
подушки лицо, и не отпер, даже не  отозвался.  Они  еще  долго  стучались  и
молили меня, но я был бесчувствен и глух, как одиннадцатилетний.
     Ну, что ж теперь делать? все открыто, все обнаружилось, все, что я  так
ревниво сберегал и таил... На меня падет вечный стыд и позор!.. По правде, я
и сам не умел назвать того, за что так страшился и что хотел бы я скрыть; но
ведь, однако ж, я страшился чего-то, за обнаружение этого чего-то я трепетал
до сих пор как листочек. Одного только я не знал до  этой  минуты,  что  оно
такое: годится оно или не годится, славно  или  позорно,  похвально  или  не
похвально? Теперь же, в мучениях и насильной тоске, узнал, что оно смешно  и
стыдно! Инстинктом чувствовал я в то же время, что такой приговор и ложен, и
бесчеловечен, и груб; но я был разбит, уничтожен; процесс  сознания  как  бы
остановился и запутался во мне; я не мог ни противостать этому приговору, ни
даже обсудить его хорошенько: я был отуманен; слышал только, что мое  сердце
бесчеловечно, бесстыдно уязвлено, и заливался  бессильными  слезами.  Я  был
раздражен; во мне кипели негодование и ненависть, которой я доселе  не  знал
никогда, потому что только в первый раз  в  жизни  испытал  серьезное  горе,
оскорбление,  обиду;  и  все  это  было  действительно   так,   без   всяких
преувеличений. Во мне, в ребенке, было  грубо  затронуто  первое,  неопытное
еще, необразовавшееся  чувство,  был  так  рано  обнажен  и  поруган  первый
благоуханный  девственный  стыд  и  осмеяно  первое  и,  может  быть,  очень
серьезное эстетическое впечатление. Конечно, насмешники мои многого не знали
и  не  предчувствовали  в  моих  мучениях.  Наполовину  входило  сюда   одно
сокровенное обстоятельство, которого сам я и не успел и  как-то  пугался  до
сих пор разбирать. В тоске и в отчаянии продолжал я лежать на своей постели,
укрыв в подушки лицо; и жар и дрожь обливали меня попеременно.  Меня  мучили
два вопроса: что такое видела и что именно могла увидать негодная  блондинка
сегодня в роще между мною и m-me M*? И, наконец, второй  вопрос:как,  какими
глазами, каким средством могу я  взглянуть  теперь  в  лицо  m-me  M*  и  не
погибнуть в ту же минуту, на том же месте от стыда и отчаяния.
     Необыкновенный шум на дворе вызвал наконец меня из полубеспамятства,  в
котором я находился. Я встал и подошел к окну.  Весь  двор  был  загроможден
экипажами, верховыми лошадьми и суетившимися слугами. Казалось, все уезжали;
несколько всадников  уже  сидели  на  конях;  другие  гости  размещались  по
экипажам... Тут вспомнил я  о  предстоявшей  поездке,  и  вот,  мало-помалу,
беспокойство начало проникать в мое сердце; я пристально  начал  выглядывать
на дворе своего клепера; но клепера не было, - стало быть, обо мне позабыли.
Я не выдержал и  опрометью  побежал  вниз,  уж  не  думая  ни  о  неприятных
встречах, ни о недавнем позоре своем...
     Грозная новость ожидала меня. Для меня на этот раз не было ни  верховой
лошади, ни места в экипаже:  все  было  разобрано,  занято,  и  я  принужден
уступить другим.
     Пораженный новым горем, остановился я на крыльце и печально смотрел  на
длинный ряд карет, кабриолетов, колясок, в которых не было для меня и самого
маленького  уголка,  и  на  нарядных  наездниц,   под   которыми   гарцевали
нетерпеливые кони.
     Один  из  всадников  почему-то  замешкался.  Ждали  только  его,   чтоб
отправиться. У подъезда стоял конь его, грызя  удила,  роя  копытами  землю,
поминутно вздрагивая и дыбясь от испуга. Два конюха  осторожно  держали  его
под уздцы, и все опасливо стояли от него в почтительном отдалении.
     В самом деле, случилось предосадное  обстоятельство,  по  которому  мне
нельзя было ехать. Кроме того что наехали новые гости и разобрали все  места
и всех лошадей, заболели две верховые  лошади,  из  которых  одна  была  мой