клеппер. Но не мне  одному  пришлось  пострадать  от  этого  обстоятельства:
открылось, что для нового нашего гостя, того бледнолицего молодого человека,
о  котором  я  уже  говорил,  тоже  нет  верхового  коня.   Чтоб   отвратить
неприятность, хозяин наш принужден был прибегнуть к крайности: рекомендовать
своего бешеного, невыезженного жеребца, прибавив, для очистки  совести,  что
на нем никак нельзя ездить и что его давно уж положили  продать  за  дикость
характера, если, впрочем, найдется  на  него  покупщик.  Но  предупрежденный
гость объявил, что ездит порядочно, да и во всяком случае готов сесть на что
угодно, только бы ехать. Хозяин тогда промолчал, но теперь  показалось  мне,
что какая-то двусмысленная и лукавая улыбка бродила на губах его. В ожидании
наездника, похвалившегося своим искусством, он сам еще не  садился  на  свою
лошадь, с нетерпением потирал руки и поминутно  взглядывал  на  дверь.  Даже
что-то подобное сообщилось и двум конюхам, удерживавшим жеребца  и  чуть  не
запыхавшимся от гордости, видя себя  пред  всей  публикой  при  таком  коне,
который нет-нет да и убьет человека ни за что ни про что. Что-то похожее  на
лукавую усмешку их  барина  отсвечивалось  и  в  их  глазах,  выпученных  от
ожидания и тоже устремленных на  дверь,  из  которой  должен  был  появиться
приезжий смельчак. Наконец, и сам конь  держал  себя  так,  как  будто  тоже
сговорился с хозяином и вожатыми: он вел  себя  гордо  и  заносчиво,  словно
чувствуя, что его наблюдают несколько десятков  любопытных  глаз,  и  словно
гордясь  пред  всеми  зазорной  своей  репутацией,  точь-в-точь   как   иной
неисправимый повеса гордится  своими  висельными  проделками.  Казалось,  он
вызывал смельчака, который бы решился посягнуть на его независимость.
     Этот смельчак наконец показался. Совестясь, что заставил ждать себя,  и
торопливо  натягивая  перчатки,  он  шел  вперед  не  глядя,  спустился   по
ступенькам крыльца и поднял глаза только тогда, когда  протянул  было  руку,
чтоб схватить за холку заждавшегося коня,  но  вдруг  был  озадачен  бешеным
вскоком его на дыбы и  предупредительным  криком  всей  испуганной  публики.
Молодой человек отступил и с недоумением посмотрел на дикую лошадь,  которая
вся дрожала как лист, храпела от злости и дико поводила  налившимися  кровью
глазами, поминутно оседая на  задние  ноги  и  приподымая  передние,  словно
собираясь рвануться на воздух и унесть вместе с собою обоих вожатых своих. С
минуту он стоял совсем озадаченный; потом, слегка  покраснев  от  маленького
замешательства, поднял глаза, обвел их кругом и поглядел  на  перепугавшихся
дам.
     - Конь очень хороший! - проговорил он как бы про себя.  -  и,  судя  по
всему,на нем, должно быть, очень приятно ездить, но, знаете что?  Ведь  я-то
не поеду, - заключил  он,  обращаясь  к  нашему  хозяину  с  своей  широкой,
простодушной улыбкой, которая так шла к доброму и умному лицу его.
     - И все-таки я вас считаю превосходным ездоком, клянусь вам, -  отвечал
обрадованный владетель недоступного коня, горячо  и  даже  с  благодарностью
пожимая руку своего гостя, - именно за то, что вы с первого раза догадались,
с каким зверем имеете дело, - прибавил он с достоинством. - Поверите ли мне,
я, двадцать три года прослуживший в гусарах, уже три раза  имел  наслаждение
лежать на земле по его милости, то есть ровно столько раз,  сколько  садился
на этого... дармоеда. Танкред, друг мой, здесь не по тебе народ; видно, твой
седок какой-нибудь Илья Муромец и сидит теперь сиднем в селе  Карачарове  да
ждет, чтоб у тебя выпали зубы. Ну, уведите  его!  Полно  ему  людей  пугать!
Напрасно только выводили, - заключил он, самодовольно потирая руки.
     Нужно заметить, что Танкред не приносил ему ни малейшей пользы,  только
даром хлеб ел; кроме того, старый гусар погубил  на  нем  всю  свою  бывалую
ремонтерскую  славу,  заплатив  баснословную  цену  за  негодного  дармоеда,
который выезжал разве только на своей красоте... Все-таки теперь  был  он  в
восторге, что его Танкред не уронил своего достоинства, сп`ешил  еще  одного
наездника и тем стяжал себе новые, бестолковые лавры.
     - Как, вы не едете? - закричала  блондинка,  которой  непременно  нужно
было, чтоб ее cavalier servant на  этот  раз  был  при  ней.  -  Неужели  вы
трусите?
     - Ей-богу же так! - отвечал молодой человек.
     - И вы говорите серьезно?
     - Послушайте, неужели ж вам хочется, чтоб я сломал себе шею?
     - Так садитесь же скорей на мою лошадь: не бойтесь, она пресмирная.  Мы
не задержим; вмиг переседлают! Я попробую взять вашу; не  может  быть,  чтоб
Танкред всегда был такой неучтивый.
     Сказано - сделано! Шалунья выпрыгнула из седла и  договорила  последнюю
фразу, уже остановясь перед нами.
     - Плохо ж вы знаете Танкреда, коли думаете, что  он  позволит  оседлать
себя вашим негодным седлом! Да и вас я не пущу сломать себе шею; это, право,
было бы жалко! - проговорил наш хозяин, аффектируя, в эту минуту внутреннего
довольства, по своей всегдашней привычке, и без того уже  аффектированную  и
изученную  резкость  и  даже  грубость  своей  речи,  что,  по  его  мнению,
рекомендовало добряка, старого служаку  и  особенно  должно  было  нравиться
дамам. Это была одна из его фантазий, его любимый, всем нам знакомый конек.
     - Ну-тка ты, плакса, не хочешь ли попробовать?  тебе  же  так  хотелось
ехать, - сказала храбрая наездница, заметив меня, и,  поддразнивая,  кивнула
на Танкреда - собственно для того, чтоб не уходить ни с чем, коли  уж  даром
пришлось встать с коня, и не оставить меня без колючего словца,  коли  уж  я
сам оплошал, на глаза подвернулся.
     - Ты, верно, не таков, как... ну, да что говорить,  известный  герой  и
постыдишься струсить; особенно когда на вас будут смотреть, прекрасный  паж,
- прибавила она, бегло взглянув на m-me M*, экипаж которой был ближе всех от
крыльца.
     Ненависть и  чувство  мщения  заливали  мое  сердце,  когда  прекрасная
амазонка подошла  к  нам  в  намерении  сесть  на  Танкреда...  Но  не  могу
рассказать, что ощутил я при этом неожиданном вызове школьницы. Я как  будто
света невзвидел, когда поймал ее взгляд на m-me M*. Вмиг  в  голове  у  меня
загорелась идея... да, впрочем, это был  только  миг,  менее  чем  миг,  как
вспышка пороха, или уж переполнилась мера, и я вдруг теперь возмутился  всем
воскресшим духом моим, да так, что мне вдруг захотелось срезать наповал всех
врагов моих и отмстить им за  все  и  при  всех,  показав  теперь,  каков  я
человек; или, наконец, каким-нибудь  дивом  научил  меня  кто-нибудь  в  это
мгновение средней истории, в которой я до сих пор еще не знал ни  аза,  и  в
закружившейся голове моей замелькали турниры,  паладины,  герои,  прекрасные
дамы, слава и победители, послышались трубы герольдов, звуки шпаг,  крики  и
плески  толпы,  и  между  всеми  этими  криками  один  робкий  крик   одного
испуганного сердца, который нежит гордую душу слаще победы и славы, - уж  не
знаю, случился ли тогда  весь  этот  вздор  в  голове  моей  или,  толковее,
предчувствие этого еще грядущего и неизбежного вздора, но только я  услышал,
что бьет мой час. Сердце мое вспрыгнуло, дрогнуло, и сам уж не помню, как  в
один прыжок соскочил я с крыльца и очутился подле Танкреда.