одной курточке и с открытой шеей. Я отвечал, что не успел захватить с  собою
плаща. Она взяла  булавку  и,  зашпилив  повыше  сборчатый  воротничок  моей
рубашки, сняла с своей шеи газовый пунцовый платочек  и  обвязала  мне  шею,
чтоб я не  простудил  горла.  Она  так  торопилась,  что  я  даже  не  успел
поблагодарить ее.
     Но когда приехали домой, я отыскал ее в маленькой  гостиной,  вместе  с
блондинкой и с бледнолицым молодым человеком, который стяжал  сегодня  славу
наездника тем, что побоялся сесть  на  Танкреда.  Я  подошел  благодарить  и
отдать платок. Но теперь, после всех моих приключений, мне  было  как  будто
чего-то совестно; мне скорее хотелось уйти наверх и там, на  досуге,  что-то
обдумать и рассудить. Я был переполнен впечатлениями. Отдавая платок, я, как
водится, покраснел до ушей.
     - Бьюсь об заклад, что ему хотелось удержать платок у  себя,  -  сказал
молодой человек засмеявшись, - по глазам видно, что ему  жаль  расстаться  с
вашим платком.
     -  Именно,  именно  так!  -  подхватила  блондинка.  -  Экой!  ах!..  -
проговорила она, с приметной досадой  и  покачав  головой,  но  остановилась
вовремя перед серьезным взглядом  m-me  M*,  которой  не  хотелось  заводить
далеко шутки.
     Я поскорее отошел.
     - Ну, какой же ты! - заговорила школьница, нагнав меня в другой комнате
и дружески взяв за обе руки. - Да ты бы просто не отдавал косынки, если тебе
так хотелось иметь ее. Сказал бы, что где-нибудь положил, и дело  с  концом.
Какой же ты! этого не умел сделать! Экой смешной!
     И тут она слегка ударила меня пальцем по подбородку, засмеявшись  тому,
что я покраснел как мак:
     - Ведь я твой друг теперь, так ли? Кончена ли наша вражда,  а?  да  или
нет?
     Я засмеялся и молча пожал ее пальчики.
     - Ну, то-то же!.. Отчего ты так теперь бледен и дрожишь? У тебя озноб?
     - Да, я нездоров.
     - Ах, бедняжка! это у него от сильных впечатлений! Знаешь  что?  иди-ка
лучше спать, не дожидаясь ужина, и за ночь пройдет. Пойдем.
     Она отвела меня наверх, и казалось, уходам  за  мною  не  будет  конца.
Оставив меня раздеваться, она сбежала вниз, достала мне чаю и  принесла  его
сама, когда уже я улегся. Она принесла мне тоже теплое  одеяло.  Меня  очень
поразили и растрогали все эти уходы и заботы обо  мне,  или  уж  я  был  так
настроен целым днем, поездкой, лихорадкой; но, прощаясь с нею,  я  крепко  и
горячо ее обнял, как самого нежного, как самого близкого друга, и уж тут все
впечатления разом прихлынули к моему ослабевшему сердцу; я чуть  не  плакал,
прижавшись к груди ее. Она заметила мою впечатлительность, и,  кажется,  моя
шалунья сама была немного тронута...
     - Ты предобрый  мальчик,  -  прошептала  она,  смотря  на  меня  тихими
глазками, - пожалуйста же, не сердись на меня, а? не будешь?
     Словом, мы стали самыми нежными, самыми верными друзьями.
     Было довольно рано, когда я проснулся, но  солнце  заливало  уже  ярким
светом всю комнату. Я вскочил с постели, совершенно здоровый и  бодрый,  как
будто и не бывало вчерашней лихорадки, вместо которой теперь ощущал я в себе
неизъяснимую радость. Я вспомнил вчерашнее  и  почувствовал,  что  отдал  бы
целое счастье, если б мог в эту минуту обняться, как  вчера,  с  моим  новым
другом, с белокурой нашей красавицей; но еще было очень рано  и  все  спали.
Наскоро одевшись, сошел я в сад, а оттуда в рощу.  Я  пробирался  туда,  где
гуще  зелень,  где  смолистее  запах  деревьев  и  куда  веселее  заглядывал
солнечный луч, радуясь, что удалось там и  сям  пронизать  мглистую  густоту
листьев. Было прекрасное утро.
     Незаметно пробираясь все далее и далее, я вышел наконец на другой  край
рощи,  к  Москве-реке.  Она  текла  шагов  двести  впереди,  под  горою.  На
противоположном берегу косили сено. Я засмотрелся,  как  целые  ряды  острых
кос, с каждым взмахом косца, дружно обливались светом и  потом  вдруг  опять
исчезали, как огненные змейки, словно куда прятались; как срезанная с  корня
трава густыми, жирными грудками отлетала в стороны и укладывалась в  прямые,
длинные борозды. Уж не помню, сколько времени провел  я  в  созерцании,  как
вдруг очнулся, расслышав в роще,  шагах  от  меня  в  двадцати,  в  просеке,
которая пролегала от большой дороги к господскому дому, храп и  нетерпеливый
топот коня, рывшего копытом землю. Не знаю, заслышал ли я этого коня  тотчас
же, как подъехал и остановился всадник, или уж долго мне  слышался  шум,  но
только напрасно щекотал мне ухо, бессильный оторвать меня от моих  мечтаний.
С любопытством вошел я в рощу и, пройдя  несколько  шагов,  услышал  голоса,
говорившие скоро, но тихо. Я подошел еще ближе, бережно раздвинул  последние
ветви последних кустов, окаймлявших просеку, и тотчас же  отпрянул  назад  в
изумлении: в глазах моих мелькнуло белое знакомое  платье  и  тихий  женский
голос отдался в моем сердце как музыка. Это была m-me M*. Она  стояла  возле
всадника, который торопливо говорил ей с лошади, и,  к  моему  удивлению,  я
узнал в нем Н-го, того молодого человека, который уехал  от  нас  еще  вчера
поутру и о котором так хлопотал m-r M*. Но тогда говорили,  что  он  уезжает
куда-то очень далеко, на юг России, а потому я очень  удивился,  увидев  его
опять у нас так рано и одного с m-me M*.
     Она была одушевлена и взволнована, как никогда еще я не видал ее, и  на
щеках ее светились  слезы.  Молодой  человек  держал  ее  за  руку,  которую
целовал, нагибаясь с седла. Я  застал  уже  минуту  прощанья.  Кажется,  они
торопились. Наконец он вынул из кармана запечатанный пакет, отдал  его  m-me
M*, обнял ее одною рукою, как и прежде,  не  сходя  с  лошади,  и  поцеловал
крепко и долго. Мгновение спустя он ударил коня и промчался  мимо  меня  как
стрела. M-me M* несколько секунд провожала его глазами,  потом  задумчиво  и
уныло направилась к дому. Но, сделав несколько шагов по просеке,  вдруг  как
будто очнулась, торопливо раздвинула кусты и пошла через рощу.
     Я пошел вслед за нею, смятенный и  удивленный  всем  тем,  что  увидел.
Сердце мое  билось  крепко,  как  от  испуга.  Я  был  как  оцепенелый,  как
отуманенный; мысли мои были разбиты и  рассеяны;  но  помню,  что  было  мне
отчего-то ужасно грустно. Изредка мелькало  передо  мною  сквозь  зелень  ее
белое платье. Машинально следовал я за  нею,  не  упуская  ее  из  вида,  но
трепеща, чтоб она меня не заметила. Наконец, она вышла на  дорожку,  которая
вела в сад. Переждав  с  полминуты,  вышел  и  я;  но  каково  же  было  мое
изумление, когда вдруг заметил  я  на  красном  песке  дорожки  запечатанный
пакет, который узнал с первого взгляда, - тот самый,  который  десять  минут
назад был вручен m-me M*.
     Я поднял его: со всех сторон белая бумага, никакой подписи; на взгляд -
небольшой, но тугой и тяжелый, как будто  в  нем  было  листа  три  и  более
почтовой бумаги.
     Что значит этот пакет? Без сомнения, им объяснилась бы вся  эта  тайна.