тотчас, бывало, заснешь. Я все еще  чувствовала,  что  как-то  не  могла  не
любить ее потихоньку. Я заметила потом,  что  и  многие  дети  часто  бывают
уродливо бесчувственны и если полюбят кого, то любят исключительно. Так было
и со мною.
     Иногда в нашем углу наступала мертвая тишина на целые  недели.  Отец  и
мать уставали ссориться, и я жила между ними  по-прежнему,  все  молча,  все
думая, все тоскуя и все чего-то добиваясь в мечтах моих. Приглядываясь к ним
обоим, я поняла вполне их взаимные отношения друг  к  другу:  я  поняла  эту
глухую, вечную вражду их, поняла все это горе и весь этот чад  беспорядочной
жизни, которая угнездилась в нашем углу, -  конечно,  поняла  без  причин  и
следствий, поняла настолько,  насколько  понять  могла.  Бывало,  в  длинные
зимние вечера, забившись куда-нибудь в угол, я по целым часам жадно  следила
за ними, всматривалась в лицо отца и все  старалась  догадаться,  о  чем  он
думает, что так занимает его. Потом меня поражала и пугала матушка. Она  все
ходила, не уставая, взад и вперед по комнате по целым часам,  часто  даже  и
ночью, во время бессонницы, которою мучилась, ходила, что-то шепча про себя,
как будто была одна в комнате, то разводя руками, то скрестив их у  себя  на
груди, то ломая их в какой-то  страшной,  неистощимой  тоске.  Иногда  слезы
струились у ней по лицу, слезы, которых она часто и  сама,  может  быть,  не
понимала, потому что по временам впадала в  забытье.  У  ней  была  какая-то
очень трудная болезнь, которою она совершенно пренебрегала.
     Я помню, что мне все тягостнее и тягостнее становилось мое  одиночество
и молчание, которого я не смела прервать. Уже целый год жила я  сознательною
жизнию,  все  думая,  мечтая  и  мучась  потихоньку   неведомыми,   неясными
стремлениями, которые зарождались во  мне.  Я  дичала,  как  будто  в  лесу.
Наконец батюшка первым заметил меня, подозвал к себе и спросил, зачем я  так
пристально гляжу на него. Не помню, что я ему отвечала:  помню,  что  он  об
чем-то задумался и наконец сказал, поглядев на меня, что завтра же  принесет
азбуку и начнет учить меня читать. Я с нетерпением  ожидала  этой  азбуки  и
промечтала всю ночь, неясно понимая,  что  такое  эта  азбука.  Наконец,  на
другой день, отец действительно начал учить меня. Поняв с двух слов, чего от
меня требовали, я выучила скоро и быстро, ибо знала, что этим угожу ему. Это
было самое счастливое время моей тогдашней жизни. Когда он  хвалил  меня  за
понятливость, гладил по голове и целовал, я тотчас же  начинала  плакать  от
восторга. Мало-помалу отец полюбил меня; я уже осмеливалась  заговаривать  с
ним, и часто мы говорили с ним целые часы, не  уставая,  хотя  я  иногда  не
понимала ни слова из того, что он мне говорил.  Но  я  как-то  боялась  его,
боялась, чтоб он не подумал, что мне с ним скучно,  и  потому  всеми  силами
старалась  показать  ему,  что  все  понимаю.  Сидеть  со  мною  по  вечерам
обратилось у него наконец в привычку. Как только начинало  смеркаться  и  он
возвращался домой, я тотчас же подходила к нему с  азбукой.  Он  сажал  меня
против себя на скамейку и после урока  начинал  читать  какую-то  книжку.  Я
ничего не понимала, но хохотала без умолку, думая доставить ему этим большое
удовольствие. Действительно, я занимала его и ему было  весело  смотреть  на
мой смех. В это же время он  однажды  после  урока  начал  мне  рассказывать
сказку. Это была первая сказка, которую мне пришлось слышать. Я  сидела  как
зачарованная, горела  в  нетерпении,  следя  за  рассказом,  переносилась  в
какой-то рай, слушая его, и к концу рассказа была в полном восторге.  Не  то
чтоб так действовала на меня сказка, - нет, но я все брала за истину, тут же
давала волю  своей  богатой  фантазии  и  тотчас  же  смешивала  с  вымыслом
действительность. Тотчас  являлся  в  воображении  моем  и  дом  с  красными
занавесами; тут же, неизвестно каким образом, являлся как действующее лицо и
отец, который сам же мне рассказывал эту сказку,  и  матушка,  мешавшая  нам
обоим идти неизвестно куда, наконец, - или, лучше сказать, прежде всего - я,
с своими чудными мечтами, с своей  фантастической  головой,  полной  дикими,
невозможными призраками, - все это до того  перемешалось  в  уме  моем,  что
вскоре составило самый безобразный хаос, и я некоторое время потеряла всякий
такт, всякое чутье настоящего, действительного и жила бог знает где.  В  это
время я умирала от нетерпения заговорить с отцом  о  том,  что  ожидает  нас
впереди, чего такого он сам ожидает и куда  поведет  меня  вместе  с  собою,
когда мы оставим наконец наш чердак. Я была уверена, с  своей  стороны,  что
все это как-то скоро совершится, но как и в каком виде все это  будет  -  не
знала и только мучила себя, ломая над этим голову. Порой - и  случалось  это
особенно по вечерам - мне казалось, что батюшка вот-вот  тотчас  мигнет  мне
украдкой, вызовет меня в сени; я, мимоходом, потихоньку от матушки,  захвачу
свою азбуку и еще нашу  картину,  какую-то  дрянную  литографию,  которая  с
незапамятных времен висела без рамки на стене и которую я решила  непременно
взять с собою, и мы куда-нибудь убежим потихоньку, так что уж никогда  более
не воротимся домой к матушке. Однажды, когда матушки не было дома, я выбрала
минуту, когда отец был особенно весел, - а это случалось  с  ним,  когда  он
чуть-чуть выпьет вина, - подсела к нему и заговорила о  чем-то  в  намерении
тотчас свернуть разговор на мою заветную тему. Наконец я  добилась,  что  он
засмеялся, и я, крепко обняв его, с трепещущим сердцем, совсем  испугавшись,
как будто приготовлялась говорить о чем-то таинственном и страшном,  начала,
бессвязно и путаясь на каждом шагу, расспрашивать его: куда мы пойдем, скоро
ли, что возьмем с собою, как будем жить и, наконец, пойдем ли  мы  в  дом  с
красными занавесами?
     - Дом? красные занавесы? что такое? О чем ты бредишь, глупая?
     Тогда я, испугавшись больше прежнего, начала ему объяснять,  что  когда
умрет матушка, то мы уже не будем больше жить на  чердаке,  что  он  куда-то
поведет меня, что мы оба будем богаты и счастливы, и уверяла  его,  наконец,
что он сам мне обещал все это. Уверяя его, я была  совершенно  уверена,  что
действительно отец мой говорил об этом прежде, по крайней мере мне  это  так
казалось.
     - Мать? Умерла? Когда умрет мать? -  повторял  он,  смотря  на  меня  в
изумлении, нахмуря свои густые с проседью  брови  и  немного  изменившись  в
лице. - Что ты это говоришь, бедная, глупая...
     Тут он начал бранить меня и долго говорил мне, что  я  глупый  ребенок,
что я ничего не понимаю... и не помню, что  еще,  но  только  он  был  очень
огорчен.
     Я не поняла ни слова из его упреков, не поняла, как  больно  было  ему,
что я вслушалась в его слова, сказанные матушке в гневе  и  глубокой  тоске,
заучила их и уже много думала о них про себя. Каков он ни был тогда, как  ни
было сильно его собственное сумасбродство, но все это,  естественно,  должно
было поразить его. Однако ж, хоть я совсем не понимала, за  что  он  сердит,
мне стало ужасно горько и грустно; я заплакала; мне показалось, что все, нас
ожидавшее, было так важно, что я, глупый ребенок, не смела ни  говорить,  ни
думать об этом. Кроме того, хоть я и не поняла его с первого  слова,  однако
почувствовала, хотя и темным образом, что я обидела матушку. На  меня  напал
страх и ужас, и сомнения закрались в душу. Тогда он, видя,  что  я  плачу  и