- Кто? - спросил помещик.
     - А вот, что издох как собака, от которой свет отступился, итальянец.
     - Это он тебя, Егорушка, играть выучил?
     - Да! Многому он меня научил на мою погибель. Лучше б мне  никогда  его
не видать.
     - Разве и он был мастер на скрипке, Егорушка?
     - Нет, он сам мало знал, а учил  хорошо.  Я  сам  выучился;  он  только
показывал, - и легче, чтоб у меня рука отсохла, чем эта наука. Я теперь  сам
не знаю, чего хочу. Вот спросите, сударь: "Егорка! чего ты хочешь? все  могу
тебе дать", - а я, сударь, ведь ни слова вам в ответ не скажу, затем что сам
не знаю, чего хочу. Нет, уж вы лучше, сударь, оставьте меня,  в  другой  раз
говорю. Уж я что-нибудь  такое  над  собой  сделаю,  чтоб  меня  куда-нибудь
подальше спровадили, да и дело с концом!
     - Егор! - сказал помещик после минутного молчания,  -  я  тебя  так  не
оставлю. Коли не хочешь служить у  меня,  ступай;  ты  же  человек  вольный,
держать тебя я не могу; но  я  теперь  так  не  уйду  от  тебя.  Сыграй  мне
что-нибудь, Егор, на твоей скрипке, сыграй! ради бога,  сыграй!  Я  тебе  не
приказываю, пойми ты меня, я тебя не принуждаю; я тебя прошу слезно:  сыграй
мне, Егорушка, ради бога, то, что ты французу играл! Отведи душу! Ты  упрям,
и я упрям; знать, у  меня  тоже  свой  норов,  Егорушка!  Я  тебя  чувствую,
почувствуй и ты, как я. Жив не могу быть, покамест ты мне не сыграешь  того,
по своей доброй воле и охоте, что французу играл.
     - Ну, быть так! - сказал Ефимов. - Дал я, сударь, зарок  никогда  перед
вами не играть, именно перед вами, а теперь сердце мое разрешилось. Сыграю я
вам, но только в первый и последний раз, и больше,  сударь,  вам  никогда  и
нигде меня не услышать, хоть бы тысячу рублей мне посулили.
     Тут он взял скрипку и начал играть свои варияции на русские  песни.  Б.
говорил, что эти варияции - его первая и  лучшая  пьеса  на  скрипке  и  что
больше он никогда ничего  не  играл  так  хорошо  и  с  таким  вдохновением.
Помещик, который и  без  того  не  мог  равнодушно  слышать  музыку,  плакал
навзрыд. Когда игра кончилась, он встал со стула, вынул триста рублей, подал
их моему отчиму и сказал:
     - Теперь ступай, Егор. Я тебя выпущу отсюда и сам все улажу  с  графом;
но слушай: больше уж ты со мной не встречайся. Перед тобой дорога широкая, и
коль столкнемся на ней, так  и  мне  и  тебе  будет  обидно.  Ну,  прощай!..
Подожди! еще один мой совет тебе на дорогу, только один: не пей и учись, все
учись; не зазнавайся! Говорю тебе, как бы  отец  твой  родной  сказал  тебе.
Смотри же, еще раз повторяю: учись и чарки не знай, а хлебнешь раз с горя (а
горя-то много будет!) - пиши пропало, все  к  бесу  пойдет,  и,  может,  сам
где-нибудь во рву, как  твой  итальянец,  издохнешь.  Ну,  теперь  прощай!..
Постой, поцелуй меня!
     Они поцеловались, и вслед за тем мой отчим вышел на свободу.
     Едва он очутился на свободе, как тотчас же начал тем,  что  прокутил  в
ближайшем уездном городе свои триста рублей, побратавшись в то  же  время  с
самой черной, грязной компанией каких-то гуляк, и кончил тем, что, оставшись
один в нищете и без всякой помощи, вынужден был вступить в  какой-то  жалкий
оркестр бродячего провинциального театра в качестве первой  и,  может  быть,
единственной скрипки. Все это не совсем согласовалось с его  первоначальными
намерениями, которые состояли в том, чтоб как можно скорее идти в  Петербург
учиться, достать себе хорошее место и вполне образовать из себя артиста.  Но
житье в маленьком оркестре  не  сладилось.  Мой  отчим  скоро  поссорился  с
антрепренером странствующего театра и оставил его. Тогда он совершенно  упал
духом и даже решился на отчаянную меру, глубоко язвившую  его  гордость.  Он
написал письмо к известному нам помещику, изобразил  ему  свое  положение  и
просил денег. Письмо было написано довольно независимо, но ответа на него не
последовало. Тогда он  написал  другое,  в  котором,  в  самых  унизительных
выражениях, называя  помещика  своим  благодетелем  и  величая  его  титулом
настоящего ценителя искусств, просил его опять о вспоможении. Наконец  ответ
пришел. Помещик прислал сто рублей и несколько  строк,  писанных  рукою  его
камердинера, в которых объявлял, чтоб впредь избавить его от всяких  просьб.
Получив эти деньги, отчим тотчас же хотел отправиться в  Петербург,  но,  по
расплате долгов, денег оказалось, так мало, что о путешествии нельзя было  и
думать.  Он  снова  остался  в  провинции,   опять   поступил   в   какой-то
провинциальный оркестр, потом опять  не  ужился  в  нем  и,  переходя  таким
образом с одного места  на  другое,  с  вечной  идеей  попасть  в  Петербург
как-нибудь в скором времени, пробыл в провинции  целые  шесть  лет.  Наконец
какой-то ужас напал на него. С отчаянием заметил он,  сколько  потерпел  его
талант, беспрерывно стесняемый беспорядочною, нищенскою  жизнию,  и  в  одно
утро он бросил своего антрепренера, взял свою скрипку и пришел в  Петербург,
почти прося милостыню. Он поселился где-то на чердаке и тут-то в первый  раз
сошелся с Б., который  только  что  приехал  из  Германии  и  тоже  замышлял
составить себе карьеру. Они скоро подружились,  и  Б.  с  глубоким  чувством
вспоминает даже и  теперь  об  этом  знакомстве.  Оба  были  молоды,  оба  с
одинаковыми надеждами, и оба с одною и тою же целью. Но Б. еще был в  первой
молодости; он перенес еще мало нищеты и горя;  сверх  того,  он  был  прежде
всего немец и стремился к своей цели упрямо, систематически,  с  совершенным
сознанием сил своих и почти рассчитав заранее, что из него выйдет,  -  тогда
как товарищу его было уже тридцать лет, тогда как уже  он  устал,  утомился,
потерял  всякое  терпение  и  выбился  из  первых,   здоровых   сил   своих,
принужденный целые семь лет из-за куска хлеба бродяжничать по провинциальным
театрам и по оркестрам  помещиков.  Его  поддерживала  только  одна  вечная,
неподвижная идея - выбиться наконец из скверного положения, скопить денег  и
попасть в Петербург. Но эта идея была  темная,  неясная;  это  был  какой-то
неотразимый внутренний призыв, который наконец с годами потерял свою  первую
ясность в глазах самого Ефимова, и когда  он  явился  в  Петербург,  то  уже
действовал почти бессознательно,  по  какой-то  вечной,  старинной  привычке
вечного желания и обдумывания этого путешествия и почти уже сам не зная, что
придется ему делать  в  столице.  Энтузиазм  его  был  какой-то  судорожный,
желчный, порывчатый, как будто он сам хотел обмануть себя этим энтузиазмом и
увериться через него, что еще не иссякли в  нем  первая  сила,  первый  жар,
первое   вдохновение.   Этот   беспрерывный   восторг   поразил   холодного,
методического Б.; он был ослеплен и приветствовал моего отчима как  будущего
великого музыкального гения. Иначе он не  мог  и  представить  себе  будущую
судьбу своего товарища. Но вскоре Б. открыл глаза и разгадал его совершенно.
Он ясно увидел, что вся эта порывчатость, горячка  и  нетерпение  -  не  что
иное, как бессознательное отчаяние при воспоминании о пропавшем таланте; что
даже, наконец, и самый талант, может быть, и в самом-то начале был вовсе  не
так  велик,  что   много   было   ослепления,   напрасной   самоуверенности,
первоначального самоудовлетворения  и  беспрерывной  фантазии,  беспрерывной
мечты о собственном гении. "Но, - рассказывал Б., - я не мог  не  удивляться