И  действительно,  было   чрезвычайно   странно   видеть,   что   такой
незначительный человек, такой дурной, бесполезный  исполнитель  и  нерадивый
музыкант  в  то  же  время  с  такими   огромными   претензиями,   с   такою
хвастливостью, чванством, с таким резким тоном.
     Кончилось тем, что  отчим  поссорился  с  Б.,  выдумал  самую  скверную
сплетню, самую гадкую клевету и пустил ее в ход  за  очевидную  истину.  Его
выжили из оркестра после полугодовой беспорядочной службы за  нерадивость  в
исполнении обязанности и нетрезвое поведение. Но он  не  покинул  так  скоро
своего места. Скоро его увидели в прежних лохмотьях, потому  что  порядочное
платье все было снова продано  и  заложено.  Он  стал  приходить  к  прежним
сослуживцам, рады или не рады  были  они  такому  гостю,  разносил  сплетни,
болтал вздор, плакался на свое  житье-бытье  и  звал  всех  к  себе  глядеть
злодейку жену его. Конечно, нашлись слушатели, нашлись такие  люди,  которые
находили удовольствие, напоив выгнанного товарища,  заставлять  его  болтать
всякий вздор. К тому же он говорил всегда остро и умно и пересыпал свою речь
едкою желчью и разными циническими выходками, которые  нравились  известного
рода слушателям. Его принимали за  какого-то  сумасбродного  шута,  которого
иногда приятно заставить болтать от безделья. Любили  дразнить  его,  говоря
при нем о каком-нибудь новом заезжем скрипаче. Слыша это, Ефимов  менялся  в
лице, робел, разузнавал, кто приехал и кто такой новый талант, и  тотчас  же
начинал ревновать к его славе. Кажется,  только  с  этих  пор  началось  его
настоящее систематическое помешательство - его неподвижная идея о  том,  что
он первейший скрипач, по крайней мере в Петербурге, но что он гоним судьбою,
обижен, по разным интригам не понят и находится в  неизвестности.  Последнее
даже льстило ему, потому что  есть  такие  характеры,  которые  очень  любят
считать себя обиженными и угнетенными, жаловаться на это вслух  или  утешать
себя втихомолку, поклоняясь своему непризнанному величию. Всех петербургских
скрипачей он знал наперечет и, по своим понятиям, ни в ком из них не находил
себе соперника. Знатоки и дилетанты, которые знали  несчастного  сумасброда,
любили заговорить при нем о каком-нибудь  известном,  талантливом  скрипаче,
чтоб заставить его говорить в свою очередь. Они любили его злость, его едкие
замечания, любили дельные и умные вещи, которые он  говорил,  критикуя  игру
своих мнимых соперников. Часто не понимали его, но зато  были  уверены,  что
никто в свете не умеет так ловко и  в  такой  бойкой  карикатуре  изобразить
современные музыкальные знаменитости. Даже эти самые артисты,  над  которыми
он так насмехался, немного  боялись  его,  потому  что  знали  его  едкость,
сознавались в дельности нападок его и в справедливости его  суждения  в  том
случае, когда нужно было хулить. Его  как-то  привыкли  видеть  в  коридорах
театра  и  за  кулисами.  Служители  пропускали  его  беспрепятственно,  как
необходимое лицо, и он сделался  каким-то  домашним  Ферситом.  Такое  житье
продолжалось года два или три; но наконец он наскучил всем  даже  и  в  этой
последней роли. Последовало формальное изгнание, и,  в  последние  два  года
своей жизни, отчим как будто в  воду  канул  и  его  уже  нигде  не  видали.
Впрочем, Б. встретил его два раза, но в таком жалком виде,  что  сострадание
еще раз взяло в нем верх над отвращением. Он позвал его, но отчим  обиделся,
сделал вид,  будто  ничего  не  слыхал,  нахлобучил  на  глаза  свою  старую
исковерканную шляпу и прошел мимо. Наконец, в какой-то большой  праздник  Б.
доложили поутру, что пришел его поздравить прежний товарищ его,  Ефимов.  Б.
вышел к нему. Ефимов стоял хмельной, начал кланяться чрезвычайно низко, чуть
не в ноги, что-то шевелил губами и упорно не хотел идти в комнаты. Смысл его
поступка был тот, что где, дескать, нам, бесталанным людям, водиться с такою
знатью, как вы; что для нас, маленьких людей, довольно и  лакейского  места,
чтоб с праздником поздравить: поклонимся и уйдем отсюда. Одним  словом,  все
было сально, глупо и отвратительно гадко. С этих пор Б. очень долго не видал
его, ровно до самой  катастрофы,  которою  разрешилась  вся  эта  печальная,
болезненная и чадная жизнь. Она разрешилась страшным образом. Эта катастрофа
тесно связана не только с первыми впечатлениями моего детства, но даже и  со
всею моею жизнью. Вот каким образом случилась  она...  Но  прежде  я  должна
объяснить, что такое было мое детство и что такое был для меня этот человек,
который так мучительно отразился в первых моих впечатлениях  и  который  был
причиною смерти моей бедной матушки.




II

     Я начала себя помнить очень поздно, только с девятого  года.  Не  знаю,
каким образом все, что было со мною до этого возраста, не  оставило  во  мне
никакого ясного впечатления, о котором бы я могла  теперь  вспомнить.  Но  с
половины девятого года я помню все отчетливо, день за днем, непрерывно,  как
будто все, что ни было потом, случилось не далее как вчера. Правда,  я  могу
как будто во сне припомнить что-то и раньше: всегда  затепленную  лампаду  в
темном углу, у старинного образа; потом как меня  однажды  сшибла  на  улице
лошадь, отчего, как мне после рассказывали, я пролежала больная три  месяца;
еще как во время этой болезни, ночью, проснулась я подле матушки, с  которою
лежала вместе, как я вдруг испугалась моих  болезненных  сновидений,  ночной
тишины и скребшихся в углу мышей и дрожала от страха всю ночь, забиваясь под
одеяло, но не смея будить матушку, из чего и  заключаю,  что  ее  я  боялась
больше всякого страха. Но с той минуты, когда я вдруг начала сознавать себя,
я развилась быстро, неожиданно, и  много  совершенно  недетских  впечатлений
стали для меня как-то страшно доступны. Все  прояснялось  передо  мной,  все
чрезвычайно скоро становилось понятным. Время, с  которого  я  начинаю  себя
хорошо  помнить,  оставило  во  мне  резкое  и  грустное  впечатление;   это
впечатление повторялось потом  каждый  день  и  росло  с  каждым  днем;  оно
набросило темный и странный колорит на все время житья моего у родителей,  а
вместе с тем - и на все мое детство.
     Теперь мне кажется, что я очнулась вдруг, как будто  от  глубокого  сна
(хотя тогда это, разумеется, не было для меня так поразительно). Я очутилась
в большой комнате с низким потолком, душной и нечистой. Стены были  окрашены
грязновато-серою краскою; в углу стояла огромная русская печь; окна выходили
на улицу  или,  лучше  сказать,  на  кровлю  противоположного  дома  и  были
низенькие, широкие, словно щели. Подоконники приходились так высоко от полу,
что я помню, как мне нужно было  подставлять  стул,  скамейку  и  потом  уже
кое-как добираться до окна, на котором я любила сидеть, когда никого не было
дома. Из нашей квартиры было видно полгорода; мы жили под  самой  кровлей  в
шестиэтажном, огромнейшем  доме.  Вся  наша  мебель  состояла  из  какого-то
остатка клеенчатого дивана, всего в пыли и в мочалах, простого белого стола,
двух стульев, матушкиной постели, шкафика с чем-то в углу,  комода,  который
всегда стоял, покачнувшись набок, и разодранных бумажных ширм.