он никогда не знал той, которую он так любил в своем исступленном  мечтании?
Неужели он только и видел ее в одних обольстительных призраках и только лишь
снилась ему эта страсть? Неужели и впрямь не прошли они рука в руку  столько
годов своей жизни - одни, вдвоем, отбросив весь мир и соединив  каждый  свой
мир, свою жизнь с жизнью друга? Неужели не она, в поздний час, когда настала
разлука, не она лежала, рыдая  и  тоскуя,  на  груди  его,  не  слыша  бури,
разыгравшейся под суровым небом, не слыша ветра,  который  срывал  и  уносил
слезы с черных ресниц ее? Неужели все это была мечта - и этот  сад,  унылый,
заброшенный и дикий, с дорожками, заросшими мхом, уединенный,  угрюмый,  где
они так часто ходили вдвоем, надеялись, тосковали, любили, любили друг друга
так долго, "так долго и нежно"! И этот странный, прадедовский дом, в котором
жила она столько времени уединенно и грустно с старым, угрюмым мужем,  вечно
молчаливым и желчным, пугавшим их,  робких,  как  детей,  уныло  и  боязливо
таивших друг от друга любовь свою? Как они мучились, как  боялись  они,  как
невинна, чиста была их любовь и как  (уж  разумеется,  Настенька)  злы  были
люди! И, боже мой, неужели не ее встретил он потом, далеко от берегов  своей
родины, под чужим небом, полуденным,  жарким,  в  дивном  вечном  городе,  в
блеске бала, при громе музыки, в палаццо (непременно в палаццо),  потонувшем
в море огней, на этом балконе, увитом миртом и розами, где она,  узнав  его,
так  поспешно  сняла  свою  маску  и,  прошептав:  "Я  свободна",  задрожав,
бросилась в его объятия, и вскрикнув от восторга, прижавшись друг  к  другу,
они в один миг забыли и горе, и разлуку, и все мучения,  и  угрюмый  дом,  и
старика, и мрачный сад в далекой родине, и скамейку, на которой, с последним
страстным поцелуем, она вырывалась из занемевших в  отчаянной  муке  объятий
его... О, согласитесь, Настенька, что вспорхнешься, смутишься и покраснеешь,
как школьник, только что запихавший в карман украденное  из  соседнего  сада
яблоко, когда какой-нибудь длинный, здоровый парень,  весельчак  и  балагур,
ваш незваный приятель, отворит вашу дверь и крикнет,  как  будто  ничего  не
бывало: "А я, брат, сию минуту из Павловска!" Боже мой!  старый  граф  умер,
настает неизреченное счастие, - тут люди приезжают из Павловска!
     Я патетически замолчал, кончив мои патетические  возгласы.  Помню,  что
мне ужасно хотелось как-нибудь через  силу  захохотать,  потому  что  я  уже
чувствовал, что во мне зашевелился какой-то враждебный бесенок, что мне  уже
начинало захватывать горло, подергивать подбородок и что все более  и  более
влажнели глаза мои... Я ожидал, что Настенька, которая слушала меня,  открыв
свои умные глазки, захохочет всем своим детским, неудержимо веселым  смехом,
и уже раскаивался, что зашел далеко, что  напрасно  рассказал  то,  что  уже
давно накипело в моем сердце, о чем я мог говорить как  по-писаному,  потому
что уже давно приготовил я над самим собой приговор, и теперь не  удержался,
чтоб не прочесть его, признаться, не ожидая,что меня поймут; но, к удивлению
моему, она промолчала, погодя немного слегка пожала мне руку  и  с  каким-то
робким участием спросила:
     - Неужели и в самом деле вы так прожили всю свою жизнь?
     - Всю жизнь, Настенька, - отвечал я, - всю жизнь,  и,  кажется,  так  и
окончу!
     - Нет, этого нельзя, - сказала она беспокойно, - этого не будет;  этак,
пожалуй, и я проживу всю жизнь подле бабушки. Послушайте, знаете ли, что это
вовсе нехорошо так жить?
     - Знаю, Настенька, знаю!  -  вскричал  я,  не  удерживая  более  своего
чувства. - И теперь знаю больше, чем когда-нибудь, что я даром  потерял  все
свои лучшие годы! Теперь это я знаю, и чувствую больнее от такого  сознания,
потому что сам бог послал мне вас, моего доброго ангела,  чтоб  сказать  мне
это и доказать. Теперь, когда я сижу подле вас и говорю с  вами,  мне  уж  и
страшно подумать о будущем, потому что в будущем - опять одиночество,  опять
эта затхлая, ненужная жизнь; и о чем мечтать будет мне, когда  я  уже  наяву
подле вас был так счастлив! О, будьте благословенны, вы, милая  девушка,  за
то, что не отвергли меня с первого раза, за то, что уже я могу сказать,  что
я жил хоть два вечера в моей жизни!
     - Ох, нет, нет! - закричала Настенька, и слезинки заблистали на  глазах
ее, - нет, так не будет больше; мы так не расстанемся! Что такое два вечера!

     - Ох, Настенька, Настенька! знаете ли, как надолго вы помирили  меня  с
самим собою? знаете ли, что уже я теперь не буду о себе думать так худо, как
думал в иные минуты? Знаете ли,  что  уже  я,  может  быть,  не  буду  более
тосковать о том, что сделал преступление и грех в  моей  жизни,  потому  что
такая жизнь есть преступление и грех? И не думайте, чтоб я вам преувеличивал
что-нибудь, ради бога, не думайте  этого,  Настенька,  потому  что  на  меня
иногда находят минуты  такой  тоски,  такой  тоски...  Потому  что  мне  уже
начинает казаться в эти минуты,  что  я  никогда  не  способен  начать  жить
настоящею жизнию; потому что мне уже казалось, что я  потерял  всякий  такт,
всякое чутье в настоящем, действительном; потому что, наконец,  я  проклинал
сам себя; потому что после моих фантастических ночей  на  меня  уже  находят
минуты отрезвления, которые ужасны!  Между  тем  слышишь,  как  кругом  тебя
гремит и кружится в жизненном вихре  людская  толпа,  слышишь,  видишь,  как
живут люди, - живут наяву, видишь, что жизнь для них  не  заказана,  что  их
жизнь не разлетится, как сон, как видение, что их жизнь вечно обновляющаяся,
вечно юная и ни один час ее непохож на другой, тогда как уныла и до пошлости
однообразна пугливая фантазия, раба тени, идеи, раба первого облака, которое
внезапно застелет солнце и сожмет  тоскою  настоящее  петербургское  сердце,
которое  так  дорожит  своим  солнцем,  -  а  уж  в  тоске  какая  фантазия!
Чувствуешь, что она наконец устает,  истощается  в  вечном  напряжении,  эта
неистощимая фантазия, потому что ведь мужаешь, выживаешь  из  прежних  своих
идеалов: они разбиваются в пыль, в обломки; если ж  нет  другой  жизни,  так
приходится строить ее из этих же  обломков.  А  между  тем  чего-то  другого
просит и хочет душа! И напрасно мечтатель роется, как в золе, в своих старых
мечтаниях, ища в этой золе  хоть  какой-нибудь  искорки,  чтоб  раздуть  ее,
возобновленным огнем пригреть похолодевшее сердце и воскресить в  нем  снова
все, что было прежде так мило, что трогало душу,  что  кипятило  кровь,  что
вырывало слезы из глаз и так роскошно обманывало! Знаете ли,  Настенька,  до
чего я дошел? знаете ли, что  я  уже  принужден  справлять  годовщину  своих
ощущений, годовщину того, что было прежде так мило, чего в сущности  никогда
не бывало, - потому что эта годовщина справляется  все  по  тем  же  глупым,
бесплотным мечтаниям, - и делать это, потому что и этих-то  глупых  мечтаний
нет, затем, что нечем их выжить: ведь и мечты выживаются! Знаете ли,  что  я
люблю теперь припомнить и посетить  в  известный  срок  те  места,  где  был
счастлив когда-то по-своему, люблю построить  свое  настоящее  под  лад  уже
безвозвратно прошедшему и часто брожу как тень, без нужды и без цели,  уныло
и грустно по петербургским  закоулкам  и  улицам.  Какие  все  воспоминания!
Припоминается, например, что вот здесь ровно год тому назад, ровно в это  же
время, в этот же час, по этому же тротуару бродил так  же  одиноко,  так  же