уныло, как и теперь! И припоминаешь, что и тогда мечты были грустны, и  хоть
и прежде было не лучше, но все как-то чувствуешь, что как будто и  легче,  и
покойнее было жить, что не было этой черной думы, которая теперь привязалась
ко мне; что не было этих  угрызений  совести,  угрызений  мрачных,  угрюмых,
которые ни днем, ни ночью теперь не дают покоя. И спрашиваешь себя:  где  же
мечты твои? и покачиваешь головою, говоришь: как быстро летят годы! И  опять
спрашиваешь себя: что же ты сделал с своими годами? куда  ты  схоронил  свое
лучшее время? Ты жил или нет? Смотри, говоришь себе, смотри,  как  на  свете
становится холодно. Еще пройдут годы, и за ними придет угрюмое  одиночество,
придет с клюкой трясучая старость, а за ними тоска и уныние. Побледнеет твой
фантастический мир, замрут, утонут мечты твои и осыплются, как желтые листья
с деревьев... О, Настенька! ведь грустно  будет  оставаться  одному,  одному
совершенно, и даже не иметь чего пожалеть - ничего, ровно  ничего...  потому
что все, что потерял-то, все это, все было ничто, глупый, круглый нуль, было
одно лишь мечтанье!
     - Ну, не разжалобливайте меня больше! - проговорила  Настенька,  утирая
слезинку, которая выкатилась из глаз ее. - Теперь кончено! Теперь  мы  будем
вдвоем; теперь, что ни случись  со  мной,  уж  мы  никогда  не  расстанемся.
Послушайте. Я простая девушка, я мало училась, хотя мне бабушка  и  нанимала
учителя; но, право, я вас понимаю, потому что все, что  вы  мне  пересказали
теперь, я уж сама прожила, когда бабушка меня пришпилила к платью.  Конечно,
я бы так не рассказала хорошо, как вы рассказали,  я  не  училась,  -  робко
прибавила она, потому что все  еще  чувствовала  какое-то  уважение  к  моей
патетической речи и к моему высокому слогу,  -  но  я  очень  рада,  что  вы
совершенно открылись мне. Теперь я вас знаю, совсем, всего  знаю.  И  знаете
что? я вам хочу рассказать и свою историю, всю без утайки, а вы мне после за
то дадите совет. Вы очень умный человек; обещаетесь ли вы, что вы дадите мне
этот совет?
     - Ах, Настенька, - отвечал я, - я хоть и никогда не был  советником,  и
тем более умным советником, но теперь вижу, что если  мы  всегда  будем  так
жить, то это будет как-то очень умно, и каждый друг  другу  надает  премного
умных советов! Ну, хорошенькая моя Настенька, какой же вам  совет?  Говорите
мне прямо; я теперь так весел, счастлив, смел  и  умен,  что  за  словом  не
полезу в карман.
     - Нет, нет! - перебила Настенька, засмеявшись,  -  мне  нужен  не  один
умный совет, мне нужен совет сердечный, братский, так, как  бы  вы  уже  век
свой любили меня!
     - Идет, Настенька, идет! - закричал я в восторге, -  и  если  б  я  уже
двадцать лет вас любил, то все-таки не любил бы сильнее теперешнего!
     - Руку вашу! - сказала Настенька.
     - Вот она! - отвечал я, подавая ей руку.
     - Итак, начнемте мою историю!
                             ИСТОРИЯ НАСТЕНЬКИ
     - Половину истории вы уже знаете, то есть вы знаете, что  у  меня  есть
старая бабушка...
     - Если другая половина так же недолга, как и эта... -  перебил  было  я
засмеявшись.
     - Молчите и слушайте. Прежде всего уговор: не перебивать меня, а не  то
я, пожалуй, собьюсь. Ну, слушайте же смирно.
     Есть у меня  старая  бабушка.  Я  к  ней  попала  еще  очень  маленькой
девочкой, потому что у меня умерли и мать и отец. Надо думать,  что  бабушка
была прежде богаче, потому что и теперь вспоминает о  лучших  днях.  Она  же
меня выучила по-французски и  потом  наняла  мне  учителя.  Когда  мне  было
пятнадцать лет (а теперь мне семнадцать), учиться  мы  кончили.  Вот  в  это
время я и нашалила; уж что я сделала - я вам не скажу;  довольно  того,  что
проступок был небольшой. Только бабушка подозвала меня к себе в одно утро  и
сказала, что так как она слепа, то за мной  не  усмотрит,  взяла  булавку  и
пришпилила мое платье к своему, да тут и сказала, что так мы будем всю жизнь
сидеть, если, разумеется, я не сделаюсь лучше. Одним словом, в первое  время
отойти никак нельзя было: и работай, и читай, и учись - все подле бабушки. Я
было попробовала схитрить один раз и уговорила сесть  на  мое  место  Феклу.
Фекла - наша работница, она глуха. Фекла села вместо  меня;  бабушка  в  это
время заснула в креслах, а я отправилась недалеко  к  подруге.  Ну,  худо  и
кончилось. Бабушка без меня проснулась и о чем-то спросила, думая, что я все
еще сижу смирно на месте. Фекла-то видит, что бабушка спрашивает, а сама  не
слышит про что, думала, думала, что  ей  делать,  отстегнула  булавку  да  и
пустилась бежать...
     Тут Настенька остановилась и начала хохотать. Я засмеялся вместе с нею.
Она тотчас же перестала.
     - Послушайте, вы не смейтесь над бабушкой. Это  я  смеюсь,  оттого  что
смешно... Что же делать, когда бабушка, право, такая, а только я ее все-таки
немножко люблю. Ну, да тогда и досталось мне: тотчас меня опять посадили  на
место и уж ни-ни, шевельнуться было нельзя.
     Ну-с, я вам еще позабыла сказать, что у нас, то есть  у  бабушкин  свой
дом, то есть маленький домик, всего три окна, совсем деревянный и  такой  же
старый, как бабушка; а наверху мезонин; вот и переехал к нам в мезонин новый
жилец...
     - Стало быть, был и старый жилец? - заметил я мимоходом.
     - Уж конечно, был, - отвечала Настенька, - и который умел молчать лучше
вас. Правда, уж он едва языком ворочал.  Это  был  старичок,  сухой,  немой,
слепой, хромой, так что наконец ему стало нельзя жить на свете, он и умер; а
затем и понадобился новый жилец, потому что нам без жильца жить нельзя:  это
с бабушкиным пенсионом почти весь наш доход. Новый  жилец  как  нарочно  был
молодой человек, нездешний, заезжий. Так как он не торговался, то бабушка  и
пустила его, а потом и спрашивает "Что, Настенька,  наш  жилец  молодой  или
нет?" Я солгать не хотела: "Так, говорю, бабушка, не то чтоб совсем молодой,
а так, не старик". "Ну, и приятной наружности?" - спрашивает бабушка
     Я опять лгать не хочу. "Да, приятной, говорю,  наружности  бабушка!"  А
бабушка говорит: "Ах! наказанье, наказанье! Я  это  внучка,  тебе  для  того
говорю, чтоб ты на него не  засматривалась.  Экой  век  какой!  поди,  такой
мелкий жилец, а ведь тоже приятной наружности: не то в старину!"
     А бабушке все бы в старину! И моложе-то она была в старину, и солнце-то
было в старину теплее, и сливки в старину  не  так  скоро  кисли,  -  все  в
старину! Вот я сижу и молчу, а про себя думаю: что же это бабушка сама  меня
надоумливает, спрашивает, хорош ли, молод ли жилец? Да  только  так,  только
подумала, и тут же стала опять петли считать, чулок вязать, а  потом  совсем
позабыла.
     Вот раз поутру к нам и приходит жилец, спросить о том, что ему  комнату
обещали обоями оклеить. Слово за слово,  бабушка  же  болтлива,  и  говорит:
"Сходи, Настенька, ко мне в спальню, принеси счеты. Я  тотчас  же  вскочила,