величины и толщины, ринулись с полки, полетели, запрыгали  под  столом,  под
стульями, по всей комнате. Я было хотела бежать, но было  поздно.  "Кончено,
думаю, кончено! Я пропала, погибла!  Я  балую,  резвлюсь,  как  десятилетний
ребенок; я глупая девчонка! Я большая дура!!" Покровский рассердился ужасно.
"Ну вот, этого недоставало еще! - закричал он. - Ну, не стыдно  ли  вам  так
шалить!.. Уйметесь ли вы когда-нибудь?" И сам бросился  подбирать  книги.  Я
было нагнулась помогать ему. "Не нужно, не нужно, - закричал он. - Лучше  бы
вы сделали, если б не ходили туда, куда вас не просят". Но, впрочем, немного
смягченный моим покорным  движением,  он  продолжал  уже  тише,  в  недавнем
наставническом тоне,  пользуясь  недавним  правом  учителя:  "Ну,  когда  вы
остепенитесь, когда вы одумаетесь? Ведь вы на себя посмотрите, ведь уж вы не
ребенок, не  маленькая  девочка,  ведь  вам  уже  пятнадцать  лет!"  И  тут,
вероятно, желая поверить, справедливо ли то,  что  я  уж  не  маленькая,  он
взглянул на меня и покраснел до ушей. Я не понимала; я стояла  перед  ним  и
смотрела на него во все глаза в изумлении. Он привстал, подошел с  смущенным
видом  ко  мне,  смешался  ужасно,  что-то  заговорил,  кажется,  в   чем-то
извинялся, может быть, в том, что только теперь заметил, что я такая большая
девушка. Наконец я поняла.  Я  не  помню,  что  со  мной  тогда  сталось;  я
смешалась, потерялась,  покраснела  еще  болъше  Покровского,  закрыла  лицо
руками и выбежала из комнаты.
     Я не знала, что мне оставалось делать, куда  было  деваться  от  стыда.
Одно то, что он застал меня в  своей  комнате!  Целых  три  дня  я  на  него
взглянуть не могла. Я краснела до слез. Мысли самые странные, мысли  смешные
вертелись в голове моей. Одна из них, самая сумасбродная,  была  та,  что  я
хотела идти к нему, объясниться с ним, признаться ему  во  всем,  откровенно
рассказать ему все и уверить его, что я поступила не как глупая девочка,  но
с добрым намерением. Я было и совсем решилась идти, но, слава богу, смелости
недостало. Воображаю, что  бы  я  наделала!  Мне  и  теперь  обо  всем  этом
вспоминать совестно.
     Несколько дней спустя матушка вдруг сделалась опасно  больна.  Она  уже
два дня не вставала с постели и на третью ночь была в жару и бреду. Я уже не
спала одну ночь, ухаживая за матушкой, сидела у  ее  кровати,  подвосила  ей
питье и давала в определенные часы лекарства. На вторую  ночь  я  измучилась
совершенно. По временам меня клонил  сон,  в  глазах  зеленело,  голова  шла
кругом, и я каждую минуту готова была упасть от утомления, но  слабые  стоны
матери пробуждали меня, я вздрагивала, просыпалась  на  мгновение,  а  потом
дремота опять одолевала меня. Я мучилась. Я не знаю - я не  могу  припомнить
себе, - но какой-то страшный сон,  какое-то  ужасное  видение  посетило  мою
расстроенную голову в томительную минуту борьбы сна с бдением. Я  проснулась
в ужасе. В комнате  было  темно,  ночник  погасал,  полосы  света  то  вдруг
обливали всю комнату, то чуть-чуть мелькали по стене,  то  исчезали  совсем.
Мне стало отчего-то страшно, какой-то ужас напал на  меня;  воображение  мое
взволновано было ужасным сном; тоска сдавила мое  сердце...  Я  вскочила  со
стула и невольно вскрикнула от какого-то  мучительного,  страшно  тягостного
чувства. В это время отворилась дверь, и Покровский вошел к нам в комнату.
     Я помню только то, что я очнулась на его руках. Он бережно посадил меня
в кресла, подал мне стакан воды и засыпал вопросами. Не  помню,  что  я  ему
отвечала. "Вы больны, вы сами очень больны, - сказал он, взяв меня за руку,у
вас жар, вы себя губите, вы своего здоровья не щадите;  успокойтесь,  лягте,
засните. Я вас разбужу через два часа, успокойтесь немного...  Ложитесь  же,
ложитесь!" - продолжал он,  не  давая  мне  выговорить  ни  одного  слова  в
возражение. Усталость отняла у меня последние силы; глаза мои закрывались от
слабости. Я прилегла в  кресла,  решившись  заснуть  только  на  полчаса,  и
проспала до утра. Покровский разбудил меня только тогда, когда пришло  время
давать матушке лекарство.
     На другой день, когда я, отдохнув  немного  днем,  приготовилась  опять
сидеть в креслах у постели матушки, твердо решившись в этот раз не засыпать,
Покровский часов в одиннадцать постучался в нашу комнату. Я  отворила.  "Вам
скучно сидеть одной, - сказал он мне,вот вам книга;  возьмите;  все  не  так
скучно будет". Я взяла; я не помню, какая это была книга; вряд ли я тогда  в
нее заглянула, хоть всю ночь  не  спала.  Странное  внутреннее  волнение  не
давало мне спать; я не  могла  оставаться  на  одном  месте;  несколько  раз
вставала  с  кресел  и  начинала  ходить  по  комнате.  Какое-то  внутреннее
довольство разливалось по всему существу моему.
     Я так была рада  вниманию  Покровского.  Я  гордилась  беспокойством  и
заботами его обо мне. Я продумала  и  промечтала  всю  ночь.  Покровский  не
заходил более; и я знала, что он не придет, и загадывала о будущем вечере.
     В следующий вечер, когда в доме уж  все  улеглись,  Покровский  отворил
свою дверь и начал со мной разговаривать, стоя у порога своей комнаты. Я  не
помню теперь ни одного слова из того, что мы сказали тогда друг другу; помню
только, что я робела, мешалась, досадовала на себя и с  нетерпением  ожидала
окончания разговора, хотя сама всеми силами желала его, целый день мечтала о
нем и сочиняла мои вопросы  и  ответы...  С  этого  вечера  началась  первая
завязка нашей дружбы. Во все продолжение болезни матушки мы каждую  ночь  по
нескольку часов проводили вместе. Я мало-помалу победила свою застенчивость,
хотя,  после  каждого  разговора  нашего,  все  еще  было  за  что  на  себя
подосадовать. Впрочем, я с тайною радостию и с гордым удовольствием  видела,
что он из-за меня забывал свои несносные книги. Случайно, в шутку,  разговор
зашел раз о падении их с полки. Минута была странная, я както  слишком  была
откровенна и  чистосердечна;  горячность,  странная  восторженность  увлекли
меня, и я иризналась ему  во  всем...  в  том,  что  мне  хотелось  учиться,
что-нибудь  знать,  что  мне  досадно  было,  что  меня  считают   девочкой,
ребенком... Повторяю, что я была в престранном расположении духа; сердце мое
было мягко, в глазах стояли слезы, - я не утаила ничего  и  рассказала  все,
все - про мою дружбу к нему, про желание  любить  его,  жить  с  ним  заодно
сердцем, утешить его, успокоить его. Он посмотрел на меня как-то странно,  с
замешательством, с изумлением и не сказал мне  ни  слова.  Мне  стало  вдруг
ужасно больно, грустно. Мне показалось, что он меня  не  понимает,  что  он,
может быть, надо мною смеется. Я заплакала вдруг, как дитя,  зарыдала,  сама
себя удержать не могла; точно я была в каком-то  припадке.  Он  схватил  мои
руки, целовал их, прижимал к груди своей, уговаривал, утешал  меня;  он  был
сильно тронут; не помню, что он мне  говорил,  но  только  я  и  плакала,  и
смеялась, и опять плакала, краснела, не могла слова  вымолвить  от  радости.
Впрочем, несмотря на волнение мое, я  заметила,  что  в  Покровском  всетаки
оставалось какое-то смущение и принуждение. Кажется, он  не  мог  надивиться
моему увлечению, моему 2 Заказ 1308 33 восторгу, такой  внезапной,  горячей,
пламенной  дружбе.  Может  быть,  ему   было   только   любопытно   сначала;
впоследствии нерешительность его исчезла, и он, с таким же  простым,  прямым
чувством, как и я, принимал мою привязанность к нему, мои приветливые слова,
мое внимание и отвечал на все это тем же  вниманием,  так  же  дружелюбно  и