Да, маточка, да,  родная  моя,  знать,  уж  денек  такой  на  мою  долю
горемычную  выдался!  Да;  подшутили  вы  надо   мной,   стариком,   Варвара
Алексеевна! Впрочем,  сам  виноват,  кругом  виноват!  Не  пускаться  бы  на
старости лет с клочком волос в амуры да в экивоки... И еще  скажу,  маточка:
чуден иногда человек, очень чуден.  И,  святые  вы  мои!  о  чем  заговорит,
занесет подчас! А что выходит-то, что следует-то из этого? Да  ровно  ничего
не следует, а выходит такая дрянь, что убереги меня, господи! Я, маточка,  я
не сержусь, а так досадно только очень вспоминать обо всем, досадно,  что  я
вам написал так фигурно и глупо. И в  должность-то  я  пошел  сегодня  таким
гоголем-щеголем; сияние такое было на сердце. На душе ни с того  ни  с  сего
такой праздник был; весело было! За бумаги  принялся  рачительно  -  да  что
вышло-то потом из этого! Уж потом  только  как  осмотрелся,  так  все  стало
по-прежнему - и серенько и темненько. Все те же чернильные пятна, все те  же
столы и бумаги, да и я все такой же; так, каким был, совершенно таким  же  и
остался, - так чего уж тут было на Пегасе-то ездить? Да из чего это вышло-то
все? Что солнышко проглянуло да небо полазоревело! от этого, что  ли?  Да  и
что за ароматы такие, когда  на  нашем  дворе  под  окнами  и  чему-чему  не
случается быть! Знать, это мне все сдуру так показалось. А ведь случается же
иногда заблудиться так человеку в  собственных  чувствах  своих  да  занести
околесную. Это  ни  от  чего  иного  происходит,  как  от  излишней,  глупой
горячности сердца. Домой-то я не пришел, а приплелся; ни с того  ни  с  сего
голова у меня разболелась; уж это, знать, все одно к одному. (В  спину,  что
ли, надуло мне.) Я весне-то обрадовался, дурак дураком, да в холодной шинели
пошел. И  в  чувствах-то  вы  моих  ошиблись,  родная  моя!  Излияние-то  их
совершенно в другую сторону  приняли.  Отеческая  приязнь  одушевляла  меня,
единственно чистая отеческая приязнь, Варвара Алексеевна; ибо  я  занимаю  у
вас место отца родного, по горькому сиротству вашему; говорю это от души, от
чистого сердца, по-родственному. Уж как бы там ни было, а я вам хоть дальний
родной, хоть по пословице, и седьмая вода на киселе, а все-таки родственник,
и теперь ближайший родственник и покровитель; ибо там, где  вы  ближе  всего
имели право искать покровительства и защиты, нашли вы предательство и обиду.
А насчет стишков скажу я вам, маточка, что неприлично мне на старости лет  в
составлении стихов упражняться. Стихи вздор! За стишки  и  в  школах  теперь
ребятишек секут... вот оно что, родная моя.
     Что это вы пишете мне, Варвара Алексеевна, про удобства,  про  покой  и
про разные разности? Маточка моя, я не брюзглив и не  требователен,  никогда
лучше теперешнего не жил; так чего же на старости-то лет  привередничать?  Я
сыт, одет, обут; да и куда нам затеи затевать! Не графского  рода!  Родитель
мой был не из дворянского звания и со всей-то семьей своей был  беднее  меня
по доходу. Я не неженка!  Впрочем,  если  на  правду  пошло,  то  на  старой
квартире моей все было  не  в  пример  лучше;  попривольнее  было,  маточка.
Конечно, и теперешняя  моя  квартира  хороша,  даже  в  некотором  отношении
веселее и, если хотите, разнообразнее; я против этого ничего не  говорю,  да
все старой жаль. Мы, старые, то есть пожилые люди, к  старым  вещам,  как  к
родному чему привыкаем. Квартирка-то была, знаете,  маленькая  такая;  стены
были... ну, да что говорить!стены были, как и все стены, не в них и дело,  а
вот воспоминания-то обо всем моем прежнем на меня тоску нагоняют... Странное
дело - тяжело, а воспоминания как будто приятные. Даже что  дурно  было,  на
что подчас и досадовал, и то в воспоминаниях как-то очищается от  дурного  и
предстает воображению моему в привлекательном виде. Тихо жили мы,  Варенька;
я да хозяйка моя, старушка, покойница. Вот  и  старушку-то  мою  с  грустным
чувством припоминаю теперь! Хорошая была она женщина  и  недорого  брала  за
квартиру. Она, бывало, все вязала из лоскутков  разных  одеяла  на  аршинных
спицах; только этим и занималась. Огонь-то мы с нею вместе держали,  так  за
одним столом и работали. Внучка у ней Маша была - ребенком еще  помню  ее  -
лет тринадцати теперь будет девочка. Такая шалунья  была,  веселенькая,  все
нас смешила; вот мы втроем так  и  жили.  Бывало,  в  длинный  зимний  вечер
присядем к круглому столу, выпьем чайку, а  потом  и  за  дело  примемся.  А
старушка, чтоб Маше не скучно  было  да  чтоб  не  шалила  шалунья,  сказки,
бывало, начнет сказывать. И какие сказки-то были! Не то что дитя, и толковый
и умный человек заслушается. Чего! сам я, бывало, закурю себе  трубочку,  да
так  заслушаюсь,  что  и  про  дело  забуду.  А  дитя-то,  шалунья-то  наша,
призадумается;  подопрет  ручонкой  розовую  щечку,  ротик   свой   раскроет
хорошенький и, чуть страшная сказка, так жмется, жмется к старушке. А нам-то
любо было смотреть на нее; и не увидишь, как свечка нагорит, не слышишь, как
на дворе подчас и вьюга  злится  и  метель  метет.  Хорошо  было  нам  жить,
Варенька; и вот так-то мы чуть ли не двадцать лет вместе прожили. Да  что  я
тут заболтался! Вам, может  быть,  такая  материя  не  нравится,  да  и  мне
вспоминать не так-то легко, особливо теперь: время сумерки. Тереза с  чем-то
возится, у меня болит голова, да и спина немного болит, да и мысли-то  такие
чудные, как будто и они тоже болят; грустно мне сегодня,  Варенька!  Что  же
это вы пишете, родная моя? Как же я к вам приду? Голубчик мой,  что  люди-то
скажут? Ведь вот через двор перейти нужно будет, наши заметят, расспрашивать
станут, - толки пойдут,  сплетни  пойдут,  делу  дадут  другой  смысл.  Нет,
ангельчик  мой,  я  уж  вас  лучше  завтра  у  всенощной  увижу;  это  будет
благоразумнее и для обоих нас безвреднее. Да не взыщите на мне, маточка,  за
то, что я вам такое письмо написал; как перечел, так и вижу, что  все  такое
бессвязное. Я, Варенька, старый, неученый человек; смолоду  не  выучился,  а
теперь и в ум ничего не  пойдет,  коли  снова  учиться  начинать.  Сознаюсь,
маточка,  не  мастер  описывать,  и  знаю,  без  чужого  иного  указания   и
пересмеивания, что если захочу что-нибудь написать позатейливее, так  вздору
нагорожу. Видел вас у окна сегодня, видел, как вы стору опустили.  Прощайте,
прощайте, храни вас господь! Прощайте, Варвара Алексеевна.
     Ваш бескорыстный друг
     Макар Девушкин.
     P.S. Я, родная моя, сатиры-то ни об ком не пишу теперь.  Стар  я  стал,
матушка, Варвара Алексеевна, чтоб 11 попусту :-,убы  скалить!  и  надо  мной
засмеются, по русской пословице: кто, дескать, другому яму роет, так  тот...
и сам туда же.

Апреля 9.

     Милостивый государь,
     Макар Алексеевич!

     Ну, как вам не стыдно, друг мой и благодетель,  Макар  Алексеевич,  так
закручиниться и закапризничать. Неужели вы  обиделись!  Ах,  я  часто  бываю
неосторожна. но не думала, что вы слова мои примете за колкую шутку.  Будьте
уверены, что я никогда не осмелюсь шутить над  вашими  годами  и  над  вашим
характером. Случилось же это все по моей ветрености,  а  более  потому,  что