ужасно скучно, а от скуки и за что не возьмешься? Я же полагала, что вы сами
в своем письме хотели посмеяться. Мне ужасно грустно стало, когда я увидела,
что вы недовольны мною. Нет, добрый друг мой и  благодетель,  вы  ошибетесь,
если будете подозревать меня в нечувствительности и неблагодарности. Я  умею
оценить в моем сердце все, что вы для меня сделали,  защитив  меня  от  злых
людей, от их гонения и ненависти. Я вечно буду за вас бога  молить,  и  если
моя молитва доходна к богу и небо внемлет ей, то вы будете счастливы.
     Я  сегодня  чувствую  себя  очень  нездоровою.  Во  мне  жар  и   озноб
попеременно. Федора за меня очень беспокоится. Вы напрасно стыдитесь  ходить
к нам, Макар Алексеевич. Какое другим дело! Вы с  нами  знакомы,  и  дело  с
концом!.. Прощайте, Макар Алексеевич. Более писать теперь не о чем, да и  не
могу: ужасно нездоровится. Прошу вас еще раз не сердиться  на  меня  и  быть
уверену в том всегдашнем почтении и в той привязанности,  с  каковыми  честь
имею пребывать наипреданнейшею и покорнейшею услужницей вашей
     Варварой Доброселовой.

Апреля 12.

     Милостивая государыня,
     Варвара Алексеевна!
     Ах, маточка моя, что это с вами! Ведь вот  каждыйто  раз  вы  меня  так
пугаете. Пишу вам в каждом письме, чтоб вы береглись, чтоб вы кутались, чтоб
не выходили в дурную погоду, осторожность во всем  наблюдали  бы,  -  а  вы,
ангельчик мой, меня и не слушаетесь. Ах, голубчик мой, ну,  словно  вы  дитя
какое-нибудь! Ведь вы слабенькие, как соломинка слабенькие, это я знаю. Чуть
ветерочек какой, так уж вы и хвораете. Так остерегаться нужно, самой о  себе
стараться, опасностей избегать и друзей своих в горе и в уныние не вводить.
     Изъявляете желание, маточка, в подробности узнать о моем житье-бытье  и
обо всем меня окружающем. С радостию спешу исполнить  ваше  желание,  родная
моя. Начну сначала, маточка: больше порядку будет. Вопервых, в доме  у  нас,
на чистом входе, лестницы весьма посредственные; особливо парадная - чистая,
светлая, широкая, все чугун да красное дерево.  Зато  уж  про  черную  и  не
спрашивайте: винтовая, сырая, грязная, ступеньки  поломаны,  и  стены  такие
жирные, что рука прилипает, когда на  них  опираешься.  На  каждой  площадке
стоят сундуки, стулья и шкафы поломанные, ветошки развешаны, окна  повыбиты;
лоханки стоят со всякою нечистью, с грязью, с сором, с яичною скорлупою да с
рыбьими пузырями; запах дурной... одним словом, нехорошо.
     Я уже описывал вам расположение комнат; оно,  нечего  сказать,  удобно,
это иравда, но как-то в них душно, то есть не то чтобы оно  пахло  дурно,  а
так, если можно выразиться, немного гнилой остро-услащенный запах  какой-то.
На первый раз впечатление невыгодное, но это все ничего; стоит только минуты
две побыть у нас, так и пройдет, и не почувствуешь, как все пройдет,  потому
что и сам как-то дурно пропахиешь, и платье пропахнет, и руки  пропахнут,  и
все пропахнет, - ну, и привыкнешь. У нас чижики так и мрут. Мичман уж пятого
покупает, - не живут в нашем воздухе, да и  только.  Кухня  у  нас  большая,
обширная, светлая. Правда, по утрам чадно немного, когда рыбу  или  говядину
жарят, да и нальют и намочат везде, зато уж вечером 13 рай. В кухне у нас на
веревках всегда белье висит старое; а так как моя комната недалеко, то  есть
почти примыкает к кухне, то  запах  от  белья  меня  беспокоит  немного;  но
ничего: поживешь и попривыкнешь.
     С самого раннего утра, Варенька, у нас возня начинается, встают, ходят,
стучат, - это поднимаются все, кому надо, кто-в службе или так, сам по себе;
все пить чай начинают. Самовары у нас хозяйские, большею частию, мало их, ну
так мы все очередь держим; а кто попадет не в очередь со своим чайником, так
сейчас тому голову вымоют. Вот я было попал в первый раз, да... впрочем, что
же  писать!  Тут-то  я  со  всеми  и  познакомился.  С  мичманом  с   первым
познакомился;  откровенный  такой,  все  мне  рассказал:  про  батюшку,  про
матушку, про сестрицу, что за тульским заседателем, и про  город  Кронштадт.
Обещал мне во  всем  покровительствовать  и  тут  же  меня  к  себе  на  чай
пригласил. Отыскал я его в той самой комнате, где у нас обыкновенно в  карты
играют. Там мне дали чаю и непременно хотели, чтоб я в азартную игру с  ними
играл. Смеялись ли они, нет ли надо мною, не знаю; только сами они всю  ночь
напролет проиграли, и когда я вошел, так тоже играли. Мел, карты, дым  такой
ходил по всей комнате, что глаза  ело.  Играть  я  не  стал,  и  мне  сейчас
заметили, что я про философию говорю. Потом уж никто со мною  и  не  говорил
все время; да я, по правде, рад был тому. Не пойду к  ним  теперь;  азарт  у
них, чистый азарт! Вот  у  чиновника  по  литературной  части  бывают  также
собрания по вечерам. Ну, у того хорошо, скромно, невинно и деликатно; все на
тонкой ноге.
     Ну, Варенька, замечу вам еще  мимоходом,  что  прегадкая  женщина  наша
хозяйка, к тому же сущая ведьма. Вы видели Терезу.  Ну,  что  она  такое  на
самом-то деле? Худая, как общипанный, чахлый цыпленок.  В  доме  и  людей-то
всего двое: Тереза да Фальдони, хозяйский слуга. Я не знаю,  может  быть,  у
него есть и другое какое имя, только он и на это откликается;  все  его  так
зовут. Он рыжий, чухна какая-то, кривой, курносый, грубиян:  все  с  Терезой
бранится, чуть не дерутся. Вообще сказать,  жить  мне  здесь  не  так  чтобы
совсем было хорошо... Чтоб этак всем разом ночью  заснуть  и  успокоиться  -
этого никогда не бывает. Уж вечно где-нибудь сидят да  играют,  а  иногда  и
такое делается, что зазорно рассказывать. Теперь уж я  все-таки  пообвык,  а
вот удивляюсь, как в таком  содоме  семейные  люди  уживаются.  Целая  семья
бедняков каких-то у нашей  хозяйки  комнату  нанимает,  только  не  рядом  с
другими нумерами, а по другую сторону, в углу, отдельно.  Люди  смирные!  Об
них никто ничего и не слышит. Живут они в одной комнатке,  огородясь  в  ней
перегородкою. Он какой-то чиновник  без  места,  из  службы  лет  семь  тому
исключенный за что-то. Фамилья  его  Горшков;  такой  седенький,  маленький;
ходит в таком засаленном, в таком истертом платье, что больно смотреть; куда
хуже моего! Жалкий, хилый такой (встречаемся мы с ним  иногда  в  коридоре);
коленки у него дрожат, руки дрожат, голова дрожит, уж от  болезни,  что  ли,
какой, бог его знает; робкий, боится всех, ходит стороночкой; уж я застенчив
подчас, а этот еще хуже. Семейства у него  -  жена  и  трое  детей.  Старший
мальчик, весь в отца, тоже такой чахлый. Жена  была  когда-то  собою  весьма
недурна, и теперь заметно; ходит, бедная, в таком  жалком  отребье.  Они,  я
слышал, задолжали хозяйке; она с ними  что-то  не  слишком  ласкова.  Слышал
тоже, что у самого-то Горшкова неприятности есть какие-то, по которым  он  и
места лишился... процесс не процесс, под судом не под судом, под  следствием
каким-то, что ли - уж истинно не могу вам сказать.  Бедны-то  они,  бедны  -
господи, бог мой! Всегда у них в комнате тихо и смирно, словно  и  не  живет
никто.  Даже  детей  не  слышно.  И  не  бывает  этого,  чтобы  когда-нибудь
порезвились, поиграли дети, а уж это худой знак. Как-то  мне  раз,  вечером,
случилось мимо их  дверей  пройти;  на  ту  пору  в  доме  стало  что-то  не