часто с любопытством расспрашивали о моем прежнем житье-бытье, о матушке,  о
Покровском, о моем пребывании  у  Анны  Федоровны  и,  наконец,  о  недавних
несчастиях моих и так нетерпеливо  желали  прочесть  эту  тетрадъ,  где  мне
вздумалось, бог знает для чего, отметить кое-какие мгновения из моей  жизни,
что я не сомневаюсь принести вам большое удовольствие моею посылкою. Мне  же
как-то грустно было перечитыватъ это. Мне кажется, что я уже вдвое постарела
с тех пор, как написала в этих записках последнюю строчку. Все это писано  в
разные сроки. Прощайте, Макар Алексеевич! Мне ужасно скучно теперь,  и  меня
часто мучит бессонница. Прескучное выздоровление!

В. Д.

I

     Мне было только четырнадцать лет, когда умер батюшка. Детство мое  было
самым счастливым временем моей жизни.  Началось  оно  не  здесь,  но  далеко
отсюда, в провинции, в глуши. Батюшка был управителем огромного имения князя
П-го, в Т-й губернии. Мы жили в  одной  из  деревень  князя,  и  жили  тихо,
неслышно, счастливо... Я  была  такая  резвая  маленькая;  только  и  делаю,
бывало, что бегаю по полям, по  рощам,  по  саду,  а  обо  мне  никто  и  не
заботился.  Батюшка  беспрерывно  был  занят  делами,   матушка   занималась
хозяйством; меня ничему не учили, а я тому и рада  была.  Бывало,  с  самого
раннего утра убегу или на пруд, или в рощу, или на сенокос, или к жнецам - и
нужды нет, что солнце печет, что забежишь сама не знаешь  куда  от  селенья,
исцарапаешься об кусты, разорвешь свое платье, - дома после бранят, а мне  и
ничего.
     И мне кажется, я бы так была счастлива, если б пришлось хоть всю  жизнь
мою не выезжать из деревни и жить на одном месте. А между тем  я  еще  дитею
принуждена была оставить родные места. Мне было еще только  двенадцать  лет,
когда мы в Петербург переехали. Ах,  как  я  грустно  помню  наши  печальные
сборы! Как я плакала, когда прощалась со всем, что  так  было  мило  мне.  Я
помню, что я бросилась на шею батюшке и со  слезами  умоляла  остаться  хоть
немножко в деревне. Батюшка закричал на меня, матушка плакала; говорила, что
надобно, что  дела  этого  требовали.  Старый  князь  П-й  умер.  Наслелники
отказали батюшке от должности. У батюшки были кой-какие деньги в оборотах  в
руках частных лиц в Петербурге. Надеясь поправить  свои  обстоятельства,  он
почел необходимым свое личное здесь присутствие. Все это я узнала  после  от
матушки. Мы здесь поселились на Петербургской стороне  и  прожили  на  одном
месте до самой кончины батюшки.
     Как тяжело было мне привыкать к новой жизни!  Мы  въехали  в  Петербург
осенью. Когда мы оставляли деревню, день был такой светлый,  теплый,  яркий;
сельские работы кончались; на гумнах уже громоздились огромные скирды  хлеба
и толпились крикливые стаи птиц; все было так ясно и весело,  а  здесь,  при
въезде нашем в город, дождь, гнилая осенняя изморозь,  непогода,  слякоть  и
толпа новых, незнакомых лиц, негостеприимных, недовольных, сердитых! Кое-как
мы устроились. Помню, все так суетились у нас, все  хлопотали,  обзаводились
новым хозяйством. Батюшки все не было  дома,  у  матушки  не  было  покойной
минуты - меня позабыли совсем.  Грустно  мне  было  вставать  поутру,  после
первой ночи на нашем новоселье. Окна наши выходили на какой-то желтый забор.
На улице постоянно была грязь. Прохожие были редки, и  все  они  так  плотно
кутались, всем так было холодно.
     А дома у нас по целым дням  была  страшная  тоска  и  скука.  Родных  и
близких знакомых у нас почти не было.  С  Анной  Федоровной  батюшка  был  в
ссоре. (Он был ей что-то должен.) Ходили к нам довольно часто люди по делам.
Обыкновенно  спорили,  шумели,  кричали.  После  каждого  посещения  батюшка
делался таким недовольным, сердитым; по целым часам ходит, бывало, из угла в
угол, нахмурясь, и ни с кем слова не вымолвит.  Матушка  не  смела  тогда  и
заговорить с ним и молчала. Я садилась куда-нибудь  в  уголок  за  книжку  -
смирно, тихо, пошевелиться, бывало, не смею.
     Три месяца спустя по приезде нашем в Петербург меня отдали  в  пансион.
Вот грустно-то было мне сначала в чужих людях! Все  так  сухо,  неприветливо
было,гувернантки такие крикуньи, девицы такие насмешницы, а я такая дикарка.
Строго, взыскательно! Часы на все положенные, общий стол, скучные учителя  -
все это меня сначала истерзало, измучило. Я там и  спать  не  могла.  Плачу,
бывало, целую ночь, длинную, скучную, холодную ночь. Бывало, по вечерам  все
повторяют или учат  уроки;  я  сижу  себе  за  разговорами  или  вокабулами,
шевельнуться не смею, а сама все думаю про домашний наш угол,  про  батюшку,
про  матушку,  про  мою  старушку  няню,  про  нянины  сказки...   ах,   как
сгрустнется! Об самой  пустой  вещице  в  доме,  и  о  той  с  удовольствием
вспоминаешь. Думаешь-думаешь: вот как бы хорошо теперь было дома! Сидела  бы
я в маленькой комнатке нашей, у самовара,  вместе  с  нашими;  было  бы  так
тепло,  хорошо,  знакомо.  Как   бы,   думаешь,   обняла   теперь   матушку,
крепко-крепко, горячо-горячо! Думаешь-думаешь, да  и  заплачешь  тихонько  с
тоски, давя в груди слезы, и нейдут на ум вокабулы. Как к  завтра  урока  не
выучишь; всю ночь снятся учитель, мадам,  девицы;  всю  ночь  во  сне  уроки
твердишь, а на другой день ничего не знаешь. Поставят на колени, дадут  одно
кушанье. Я была такая невеселая,  скучная.  Сначала  все  девицы  надо  мной
смеялись, дразнили меня, сбивали, когда я говорила уроки, щипали, когда мы в
рядах шли к обеду или к чаю, жаловались  на  меня  ни  за  что  ни  про  что
гувернантке. Зато какой рай, когда няня придет, бывало, за  мной  в  субботу
вечером. Так и обниму, бывало, мою старушку в исступлении радости. Она  меня
оденет, укутает, дорогою не поспевает за мной, а я ей  все  болтаю,  болтаю,
рассказываю. Домой приду веселая, радостная, крепко обниму наших, как  будто
после десятилетней разлуки. Начнутся толки, разговоры,  рассказы;  со  всеми
здороваешься, смеешься, хохочешь, бегаешь,  прыгаешь.  С  батюшкой  начнутся
разговоры серьезные, о науках, о наших  учителях,  о  французском  языке,  о
грамматике Ломонда - и все мы так веселы, так довольны. Мне и теперь  весело
вспоминать об этих минутах. Я всеми  силами  старалась  учиться  и  угождать
батюшке. Я видела, что он последнее на меня отдавал, а сам бился  бог  знает
как. С  каждым  днем  он  становился  все  мрачнее,  недовольнее,  сердитее;
характер его совсем испортился: дела не  удавались,  долгов  было  пропасть.
Матушка,  бывало,  и  плакать  боялась,  слова  сказать  боялась,  чтобы  не
рассердить батюшку; сделалась больная такая;  все  худела,  худела  и  стала
дурно кашлять. Я, бывало, приду из  пансиона  -  все  такие  грустные  лица;
матушка потихоньку плачет, батюшка сердится. Начнутся упреки, укоры. Батюшка
начнет говорить, что я ему не доставляю никаких радостей, никаких  утешений;
что  они  из-за  меня  последнего  лишаются,  а  я  до  сих  пор  не  говорю
по-французски; одним словом, все неудачи, все несчастия, все, все вымещалось
на мне и на матушке. А как можно было мучить бедную матушку? Глядя  на  нее,
сердце разрывалось, бывало: щеки ее ввалились, глаза впали, в лице был такой