учил Сашу французскому и немецкому языкам, истории, географии - всем наукам,
как говорила Анна Федоровна, и за то получал от нее квартиру  и  стол;  Саша
была препонятливая девочка,  хотя  резвая  и  шалунья;  ей  было  тогда  лет
тринадцать. Анна Федоровна заметила матушке, что недурно бы было, если бы  и
я стала учиться, затем что в пансионе меня  недоучили.  Матушка  с  радостью
согласилась, и я целый год училась у Покровского вместе с Сашей.
     Покровский был бедный, очень бедный молодой человек;  здоровье  его  не
позволяло ему ходить постоянно учиться, и его так, по привычке только, звали
у нас студентом. Жил он скромно, смирно, тихо, так что и  не  слышно  бывало
его из нашей комнаты. С виду он был такой странный; так неловко  ходил,  так
неловко раскланивался, так чудно говорил, что я сначала на него без смеху  и
смотреть не могла. Саша беспрерывно над ним проказничала, особенно когда  он
нам уроки давал. А он вдобавок был раздражительного характера,  беспрестанно
сердился, за каждую малость из себя выходил, кричал на нас, жаловался на нас
и часто, не докончив урока, рассерженный уходил в свою комнату. У себя же он
по целым дням сидел за книгами. У него было много книг, и все такие дорогие,
редкие книги. Он кое-где еще учил, получал кое-какую плату,  так  что  чуть,
бывало, у него заведутся деньги, так он тотчас идет себе книг покупать.
     Со временем я узнала его лучше, короче. Он был добрейший,  достойнейший
человек, наилучший из всех, которых мне  встречать  удавалось.  Матушка  его
весьма уважала. Потом он и для меня был лучшим из  друзей,разумеется,  после
матушки.
     Сначала я, такая большая девушка, шалила заодно с Сашей, и мы,  бывало,
по целым часам ломаем головы, как бы раздразнить и вывесть его из  терпения.
Он ужасно смешно сердился, а нам это было чрезвычайно забавно. (Мне  даже  и
вспоминать это стыдно.) Раз мы раздразнили его чем-то чуть не до слез,  и  я
слышала ясно, как он прошептал: "Злые дети". Я вдруг смутилась; мне стало  и
стыдно, и горько, и жалко его. Я помню, что я покраснела до ушей и  чуть  не
со слезами на глазах стала просить его успокоиться  и  не  обижаться  нашими
глупыми шалостями, но он закрыл книгу, не докончил нам урока и ушел  в  свою
комнату. Я целый день надрывалась от раскаяния. Мысль о том, что  мы,  дети,
своими жестокостями довели его до слез, была для меня нестерпима. Мы,  стало
быть, ждали его слез. Нам, стало быть, их хотелось; стало  быть,  мы  успели
его из последнего терпения вывесть; стало быть, мы насильно  заставили  его,
несчастного, бедного, о своем лютом жребии вспомнить! Я всю ночь не спала от
досады,  от  грусти,  от  раскаяния.  Говорят,   что   раскаяние   облегчает
душу,напротив. Не знаю, как примешалось к моему горю  и  самолюбис.  Мне  не
хотелось, чтобы он считал меня за ребенка. Мне  тогда  было  уже  пятнадцать
лег.
     С этого дня я начала мучить воображение мое,  создавая  тысячи  планов,
каким бы образом вдруг заставить Покровского изменить свое мнение  обо  мне.
Но я была подчас робка и застенчива; в настоящем положении моем я ни на  что
не могла решиться и ограничивалась одними мечтаниями  (и  бог  знает  какими
мечтаниями!). Я перестала только проказничать вместе с Сашей; он перестал на
нас сердиться; но для самолюбия моего этого было мало.
     Теперь скажу несколько слов об одном самом странном, самом любопытном и
самом жалком человеке из всех, которых когда-либо мне  случалось  встречать.
Потому говорю о нем теперь, именно в этом месте моих записок, что  до  самой
этой эпохи я почти не  обращала  на  него  никакого  внимания,  -  так  все,
касавшееся Покровского, стало для меня вдруг занимательно!
     У нас в  доме  являлся  иногда  старичок,  запачканный,  дурно  одетый,
маленький, седенький, мешковатый, неловкий, одним словом, странный донельзя.
С первого взгляда на него можно было  подумать,  что  он  как  будто  чегото
стыдится, как будто ему себя самого совестно. Оттого он все  как-то  ежился,
как-то кривлялся; такие ухватки, ужимки были у него, что можно  было,  почти
не ошибаясь, заключить, что он не в своем уме. Придет,  бывало,  к  нам,  да
стоит в сенях у стеклянных дверей и в дом войти не смеет. Кто  из  нас  мимо
пройдет - я или Саша, или из слуг, кого он знал подобрее к  нему,  -  то  он
сейчас машет, манит к себе,  делает  разные  знаки,  и  разве  только  когда
кивнешь ему головою и позовешь его - условный знак, что в  доме  нет  никого
постороннего и что ему можно войти, когда ему угодно, - только тогда  старик
тихонько отворял дверь, радостно улыбался, потирал руки от удовольствия и на
цыпочках прямо отправлялся в комнату Покровского. Это был его отец.
     Потом я узнала подробно всю историю этого бедного старика. Он  когда-то
где-то служил, был без малейших  способностей  и  занимал  самое  последнее,
самое незначительное место на службе. Когда умерла  первая  его  жена  (мать
студента Покровского), то он вздумал жениться во второй  раз  и  женился  на
мещанке. При новой жене в доме все пошло вверх дном; никому житья от нее  не
стало; она всех к рукам прибрала. Студент Покровский был тогда еще ребенком,
лет  десяти.   Мачеха   его   возненавидела.   Но   маленькому   Покровскому
благоприятствовала судьба. Помещик Быков, знавший  чиновника  Покровского  и
бывший некогда его благодетелем, принял ребенка под свое  покровительство  и
поместил его в какую-то школу. Интересовался же он им потому, что  знал  его
покойную мать,  которая  еще  в  девушках  была  облагодетельствована  Анной
Федоровной и выдана ею замуж за чиновника Покровского. Господин Быков,  друг
и короткий знакомый Анны Федоровны, движимый великодушием, дал  за  невестой
пять тысяч рублей приданого. Куда эти деньги пошли  -  неизвестно.  Так  мне
рассказывала все это Анна Федоровна; сам же студент  Покровский  никогда  не
любил говорить о своих семейных обстоятельствах. Говорят, что его мать  была
очень хороша собою, и мне странно кажется, почему  она  так  неудачно  вышла
замуж, за такого незначительного человека... Она умерла еще в молодых летах,
года четыре спустя после замужества.
     Из школы молодой Покровский поступил в  какую-то  гимназию  и  потом  в
университет. Господин Быков, весъма часто приезжавший в Петербург, и тут  не
оставил  его  своим  покровительством.  За  расстроенным   здоровьем   своим
Покровский не мог продолжать занятий своих в  университете.  Господин  Быков
познакомил его с Анной Федоровной, сам рекомендовал  его,  и  таким  образом
молодой Покровский был принят на хлебы, с уговором учить Сашу всему, чему ни
потребуется.
     Старик же Покровский, с горя от жестокостей жены своей, предался самому
дурному пороку и почти всегда бывал  в  нетрезвом  виде.  Жена  его  бивала,
сослала жить в кухню и до того довела, что он  наконец  привык  к  побоям  и
дурному обхождению и не жаловался. Он был еще не очень старый человек, но от
дурных  наклонностей  почти  из  ума  выжил.   Единственным   же   признаком
человеческих благородных чувств была в нем  неограниченная  любовь  к  сыну.
Говорили, что молодой Покровский похож как две капли воды на  покойную  мать
свою. Не воспоминания ли о прежней доброй жене породили в  сердце  погибшего
старика такую беспредельную любовь к нему? Старик и говорить больше ни о чем
не мог, как о сыне, и постоянно два раза  в  неделю  навещал  его.  Чаще  же
приходить он не смел, потому что молодой Покровский терпеть не мог отцовских