посещений. Из всех его  недостатков,  бесспорно,  первым  и  важнейшим  было
неуважение к отцу. Впрочем, и старик был подчас пренесноснейшим существом на
свете.  Во-первых,  он  был  ужасно  любопытен,  во-вторых,  разговорами   и
расспросами,  самыми  пустыми  и  бестолковыми,  он  поминутно  мешал   сыну
заниматься и, наконец, являлся иногда в нетрезвом виде. Сын понемногу отучал
старика от пороков, от любопытства и от поминутного болтания и наконец довел
до того, что тот слушал его во всем, как оракула, и рта не смел разинуть без
его позволения.
     Бедный старик не мог надивиться и нарадоваться на своего Петеньку  (так
он называл сына). Когда он приходил к нему в гости,  то  почти  всегда  имел
какой-то озабоченный, робкий вид,  вероятно  от  неизвестности,  как-то  его
примет сын, обыкновенно долго не решался войти, и если я тут случалась,  так
он меня минут двадцать, бывало, расспрашивал - что, каков  Петенька?  здоров
ли он? в каком именно  расположении  духа  и  не  занимается  ли  чем-нибудь
важным? Что он именно делает? Пишет ли или размышлениями какими  занимается?
Когда я его достаточно ободряла и успокоивала,  то  старик  наконец  решался
войти и тихо-тихо, осторожно-осторожно  отворял  двери,  просовывал  сначала
одну голову, и если видел, что сын не сердится  и  кивнул  ему  головой,  то
тихонько проходил в комнату, снимал свою шинельку, шляпу,  которая  вечно  у
него была измятая, дырявая, с оторванными полями, - все вешал на  крюк,  все
делал тихо, неслышно; потом садился где-нибудь осторожно на стул  и  с  сына
глаз не спускал, все движения его ловил,  желая  угадать  расположение  духа
своего Петеньки. Если сын чуть-чуть был не в духе и старик примечал это,  то
тотчас приподымался с места и объяснял, "что, дескать, я так, Петенька, я на
минутку. Я вот далеко ходил, проходил  мимо  и  отдохнуть  зашел".  И  потом
безмолвно, покорно брал свою шинельку, шляпенку,  опять  потихоньку  отворял
дверь и уходил, улыбаясь через силу, чтобы удержать в душе накипевшее горе и
не выказать его сыну.
     Но когда сын примет, бывало, отца хорошо, то старик себя не  слышит  от
радости.  Удовольствие  проглядывало  в  его  лице,  в  его  жестах,  в  его
движениях. Если сын с ним заговаривал, то старик всегда приподымался немного
со стула и отвечал тихо, подобострастно,  почти  с  благоговением  и  всегда
стараясь употреблять отборнейшие, то есть самые смешные  выражеьия.  Но  дар
слова ему не давался: всегда смешается и сробеет, так  что  не  знает,  куда
руки девать, куда себя девать, и пос28 ле еще долго про себя  ответ  шепчет,
как бы желая поправиться. Если  же  удавалось  отвечать  хорошо,  то  старик
охорашивался, оправлял  на  себе  жилетку,  галстух,  фрак  и  принимал  вид
собственного достоинства. А бывало, до того  ободрялся,  до  того  простирал
свою смелость, что тихонько вставал со стула, подходил к  полке  с  книгами,
брал какую-нибудь книжку и даже тут же прочитывал что-нибудь,  какая  бы  ни
была книга. Все это он делал с видом притворного равнодушия и  хладнокровия,
как будто бы он и всегда мог так хозяйничать с сыновними книгами, как  будто
ему и не в диковину ласка сына. Но мне  раз  случилось  видеть,  как  бедняк
испугался, когда Покровский попросил  его  не  трогать  книг.  Он  смешался,
заторопился,  поставил  книгу  вверх  ногами,   потом   хотел   поправиться,
перевернул и поставил обрезом наружу,  улыбался,  краснел  и  не  знал,  чем
загладить свое преступление. Покровский  своими  советами  отучал  понемногу
старика от дурных наклонностей, и как только видел  его  раза  три  сряду  в
трезвом виде, то при первом посещении давал ему на прощанье по  четвертачку,
по полтинничку или больше. Иногда покупал ему сапоги, галстух  или  жилетку.
Зато старик в своей обнове был горд, как петух. Иногда  он  заходил  к  нам.
Приносил мне и Саше пряничных петушков, яблоков и  все,  бывало,  толкует  с
нами о Петеньке. Просил нас учиться  внимательно,  слушаться,  говорил,  что
Петенька добрый сын, примерный сын  и  вдобавок  ученый  сын.  Тут  он  так.
бывало, смешно нам подмигивал левым глазком, так забавно кривлялся,  что  мы
не могли удержаться от смеха и хохотали над ним от души. Маменька его  очень
любила. Но старик ненавидел Анну Федоровну, хотя был  пред  нею  тише  воды,
ниже травы.
     Скоро я перестала учиться у Покровского.  Меня  он  по-прежнему  считал
ребенком, резвой девочкой, на одном ряду с Сашей. Мне было это очень больно,
потому что я всеми силами старалась загладить мое прежнее поведение. Но меня
не замечали. Это раздражало меня более и более. Я никогда почти не  говорила
с Покровским вне классов, да и не могла говорить.  Я  краснела,  мешалась  и
потом где-нибудь в уголку плакала от досады.
     Я не знаю, чем бы это все кончилось, если б сближению нашему не помогло
одно странное обстоятельство. Однажды вечером, когда матушка сидела  у  Анны
Федоровны, я тихонько вошла в комнату Покровского.
     Я знала, что его не было дома, и, право, не знаю, отчего мне вздумалось
войти к нему. До сих пор я никогда и не заглядывала к нему, хотя мы  прожили
рядом уже с лишком год. В этот раз сердце у  меня  билось  так  сильно,  так
сильно, что, казалось, из груди хотело выпрыгнуть. Я  осмотрелась  кругом  с
каким-то особенным  любопытством.  Комната  Покровского  была  весьма  бедно
убрана; порядка было мало. На стенах  прибито  было  пять  длинных  полок  с
книгами. На столе и на стульях лежали бумаги. Книги да бумаги! Меня посетила
странная мысль, и вместе с тем какое-то неприятное чувство  досады  овладело
мною. Мне казалось, что моей дружбы, моего любящего сердца было мало ему. Он
был учен, а я была глупа и ничего не  знала,  ничего  не  читала,  ни  одной
книги... Тут я завистливо поглядела на длинные полки, которые  ломились  под
книгами. Мною овладела досада, тоска, какое-то бешенство. Мне захотелось,  и
я тут же решилась прочесть его книги, все до одной, и как можно  скорее.  Не
знаю, может быть, я  думала,  что,  научившись  всему,  что  он  знал,  буду
достойнее  его  дружбы.  Я  бросилась  к  первой   полке;   не   думая,   не
останавливаясь, схватила в руки первый попавшийся запыленный старый  том  и,
краснея, бледнея, дрожа от волнения и страха, утащила к себе краденую книгу,
решившись прочесть ее ночью, у ночника, когда заснет матушка.
     Но как же мне стало досадно, когда я, придя в нашу  комнату,  торопливо
развернула книгу и увидала  какоето  старое,  полусгнившее,  все  изъеденное
червями латинское сочинение. Я воротилась, не теряя времени.  Только  что  я
хотела поставить книгу на полку, послышался шум в коридоре и чьи-то  близкие
шаги.  Я  заспешила,  заторопилась,  но  несносная  книга  была  так  плотно
поставлена в ряд, что, когда я вынула одну,  все  остальные  раздались  сами
собою и сплотнились так, что теперь для прежнего их товарища  не  оставалось
более места. Втиснуть книгу у меня недоставало  сил.  Однако  ж  я  толкнула
книги как только могла сильнее. Ржавый гвоздь, на котором крепилась полка  и
который, кажется, нарочно ждал этой  минуты,  чтоб  сломаться,  -  сломался.
Полка полетела одним концом вниз. Книги с шумом  посыпались  на  пол.  Дверь
отворилась, и Покровский вошел в комнату.
     Нужно заметить, что он терпеть не мог, когда ктонибудь хозяйничал в его
владениях. Беда тому, кто дотрогивался до книг его! Судите же о моем  ужасе,
когда  книги,  маленькие,  большие,  всевозможных   форматов,   всевозможной