что-то  мистическое...   Hо   об   стене   после).   Hу-с,   такого-то   вот
непосредственного человека я и считаю настоящим, нормальным человеком, каким
хотела его видеть сама нежная мать - природа, любезно зарождая его на земле.
Я такому человеку до крайней желчи завидую. Он глуп, я  в  этом  с  вами  не
спорю, но, может быть, нормальный человек и  должен  быть  глуп,  почему  вы
знаете? Может быть, это даже очень красиво. И я тем более  убежден  в  злом,
так сказать, подозрении,  что  если,  например,  взять  антитез  нормального
человека, то есть человека усиленно сознающего, вышедшего,  конечно,  не  из
лона природы,  а  из  реторты  (это  уже  почти  мистицизм,  господа,  но  я
подозреваю и это), то этот ретортный человек до  того  иногда  пасует  перед
своим  антитезом,  что  сам  себя,  со  всем  своим   усиленным   сознанием,
добросовестно считает за мышь, а  не  за  человека.  Пусть  это  и  усиленно
сознающая мышь, но все-таки мышь, а тут человек, а следственно...,  и  проч.
И, главное, он сам, сам ведь считает себя за мышь;  его  об  этом  никто  не
просит; а это важный пункт. Взглянем же  теперь  на  эту  мышь  в  действии.
Положим, например, она тоже обижена (а она почти всегда  бывает  обижена)  и
тоже желает отомстить. Злости-то в ней, может, еще и больше накопится, чем в
l'homme de la nature et de  la  verite.  Гадкое,  низкое  желаньице  воздать
обидчику тем же злом, может, еще и гаже скребется в ней, чем в l'homme de la
nature et de la verite, потому что l'homme de la nature et de la verite,  по
своей   врожденной   глупости,   считает   свое    мщенье    просто-запросто
справедливостью;  а  мышь,  вследствие  усиленного  сознания,  отрицает  тут
справедливость. Доходит наконец до самого дела,  до  самого  акта  отмщения.
Hесчастная мышь кроме одной первоначальной  гадости  успела  уже  нагородить
кругом себя, в виде вопросов и сомнений, столько других гадостей;  к  одному
вопросу подвела столько неразрешенных  вопросов,  что  поневоле  кругом  нее
набирается какая-то роковая бурда, какая-то вонючая грязь, состоящая  из  ее
сомнений,  волнений  и,  наконец,  из  плевков,   сыплющихся   на   нее   от
непосредственных деятелей, предстоящих торжественно кругом в  виде  судей  и
диктаторов и хохочущих над  нею  во  всю  здоровую  глотку.  Разумеется,  ей
остается махнуть на все своей  лапкой  и  с  улыбкой  напускного  презренья,
которому и сама она не верит, постыдно проскользнуть в свою щелочку. Там,  в
своем мерзком, вонючем подполье, наша обиженная, прибитая и  осмеянная  мышь
немедленно погружается в холодную, ядовитую и, главное,  вековечную  злость.
Сорок лет сряду будет припоминать до последних, самых постыдных подробностей
свою обиду и  при  этом  каждый  раз  прибавлять  от  себя  подробности  еще
постыднейшие, злобно поддразнивая и раздражая  себя  собственной  фантазией.
Сама  будет  стыдиться  своей  фантазии,  но  все-таки  все  припомнит,  все
переберет, навыдумает на себя небывальщины,  под  предлогом,  что  она  тоже
могла  случиться,  и  ничего  не  простит.  Пожалуй,  и  мстить  начнет,  но
как-нибудь урывками, мелочами, из-за печки, инкогнито,  не  веря  ни  своему
праву мстить, ни успеху своего мщения и зная  наперед,  что  от  всех  своих
попыток отомстить сама выстрадает во сто раз больше того, кому мстит, а тот,
пожалуй, и не почешется.  Hа  смертном  одре  опять-таки  все  припомнит,  с
накопившимися за все время процентами и... Hо именно вот  в  этом  холодном,
омерзительном полуотчаянии, полувере, в этом сознательном погребении  самого
себя заживо с горя, в подполье на сорок лет, в  этой  усиленно  созданной  и
все-таки отчасти сомнительной безвыходности своего положения, во  всем  этом
яде неудовлетворенных желаний,  вошедших  внутрь,  во  всей  этой  лихорадке
колебаний,  принятых  навеки  решений  и  через  минуту  опять   наступающих
раскаяний - и заключается  сок  того  странного  наслаждения,  о  котором  я
говорил. Оно до того тонкое, до того иногда  не  поддающееся  сознанью,  что
чуть-чуть ограниченные люди или даже  просто  люди  с  крепкими  нервами  не
поймут в нем ни единой черты. "Может, еще и те не поймут, - прибавите вы  от
себя, осклабляясь, - которые никогда не получали пощечин, - и таким  образом
вежливо намекнете мне, что я в мою жизнь, может быть, тоже испытал пощечину,
а потому и говорю как знаток. Бьюсь  об  заклад,  что  вы  это  думаете.  Hо
успокойтесь, господа, я не получал пощечин, хотя мне совершенно  все  равно,
как бы вы об этом ни думали. Я, может быть, еще  сам-то  жалею,  что  в  мою
жизнь мало роздал пощечин. Hо довольно, ни слова больше об этой  чрезвычайно
для вас интересной теме.
     Продолжаю спокойно о людях с крепкими нервами, не понимающих  известной
утонченности наслаждений. Эти господа при иных  казусах,  например,  хотя  и
ревут, как быки, во все горло, хоть это, положим, и приносит  им  величайшую
честь, но, как уже сказал я,  перед  невозможностью  они  тотчас  смиряются.
Hевозможность - значит каменная стена? Какая каменная стена? Hу, разумеется,
законы природы, выводы естественных наук, математика . Уж как докажут  тебе,
например, что от обезьяны произошел, так уж и нечего морщиться, принимай как
есть.  Уж  как  докажут  тебе,  что,  в  сущности,  одна   капелька   твоего
собственного жиру тебе должна быть дороже ста тысяч тебе подобных  и  что  в
этом результате разрешатся  под  конец  все  так  называемые  добродетели  и
обязанности и прочие бредни и предрассудки, так уж так  и  принимай,  нечего
делать-то, потому дважды два - математика. Попробуйте возразить.
     "Помилуйте, - закричат вам, - восставать нельзя: это дважды два четыре!
Природа вас не спрашивается; ей  дела  нет  до  ваших  желаний  и  до  того,
нравятся ль вам ее законы или не нравятся. Вы обязаны принимать ее так,  как
она есть, а следственно, и все ее результаты. Стена, значит, и есть стена...
и т. д., и т. д.". Господи боже, да какое мне  дело  до  законов  природы  и
арифметики, когда мне почему-нибудь  эти  законы  и  дважды  два  четыре  не
нравятся? Разумеется, я не пробью такой стены лбом, если и в самом деле  сил
не будет пробить, но я и не примирюсь  с  ней  потому  только,  что  у  меня
каменная стена и у меня сил не хватило.
     Как будто такая каменная стена и  вправду  есть  успокоение  и  вправду
заключает в себе хоть какое-нибудь слово на мир, единственно только  потому,
что она дважды два четыре. О нелепость нелепостей! То ли дело все  понимать,
все сознавать, все невозможности и каменные стены; не примиряться ни с одной
из этих невозможностей и каменных стен, если вам мерзит  примиряться;  дойти
путем  самых  неизбежных  логических  комбинаций  до  самых   отвратительных
заключений на вечную тему о том, что даже и в каменной-то  стене  как  будто
чем-то сам виноват, хотя  опять-таки  до  ясности  очевидно,  что  вовсе  не
виноват,  и  вследствие  этого,   молча   и   бессильно   скрежеща   зубами,
сладострастно замереть в инерции, мечтая о том, что даже и злиться, выходит,
тебе не на кого; что предмета не находится,  а  может  быть,  и  никогда  не
найдется, что тут подмен, подтасовка, шулерство, что  тут  просто  бурда,  -
неизвестно что и неизвестно кто, но, несмотря на  все  эти  неизвестности  и
подтасовки, у вас все-таки болит, и чем больше вам  неизвестно,  тем  больше
болит!


IV