человек существо легкомысленное  и  неблаговидное  и,  может  быть,  подобно
шахматному игроку, любит только один процесс достижения  цели,  а  не  самую
цель. И кто знает (поручиться нельзя), может быть,  что  и  вся-то  цель  на
земле, к которой человечество стремится, только и заключается в  одной  этой
беспрерывности процесса достижения,  иначе  сказать  в  самой  жизни,  а  не
собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не иное что, как  дважды
два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре  есть  уже  не  жизнь,
господа, а начало смерти. По крайней мере человек всегда как-то боялся этого
дважды два четыре, а я и теперь боюсь. Положим, человек только и делает, что
отыскивает эти дважды два четыре, океаны переплывает, жизнью жертвует в этом
отыскивании, но отыскать, действительно найти,  -  ей-богу,  как-то  боится.
Ведь он чувствует, что как найдет, так уж  нечего  будет  тогда  отыскивать.
Работники, кончив работу, по крайней мере деньги получат, в кабачок  пойдут,
потом в часть попадут, - ну вот и занятия на неделю. А человек куда  пойдет?
По крайней мере каждый раз замечается в нем что-то неловкое  при  достижении
подобных целей. Достижение он любит, а достигнуть уж и  не  совсем,  и  это,
конечно, ужасно смешно. Одним словом, человек  устроен  комически;  во  всем
этом, очевидно, заключается каламбур. Hо дважды два четыре -  все-таки  вещь
пренесносная. Дважды  два  четыре  -  ведь  это,  по  моему  мнению,  только
нахальство-с. Дважды два четыре смотрит фертом, стоит поперек  вашей  дороги
руки в боки и плюется. Я согласен, что  дважды  два  четыре  -  превосходная
вещь; но если уже все хвалить, то  и  дважды  два  пять  -  премилая  иногда
вещица.
     И почему вы так твердо,  так  торжественно  уверены,  что  только  одно
нормальное и  положительное,  -  одним  словом,  только  одно  благоденствие
человеку выгодно? Hе ошибается ли разум-то  в  выгодах?  Ведь,  может  быть,
человек любит не одно благоденствие? Может быть, он ровно настолько же любит
страдание? Может быть, страдание-то ему ровно настолько же  и  выгодно,  как
благоденствие? А человек иногда ужасно любит страдание, до  страсти,  и  это
факт. Тут уж и со  всемирной  историей  справляться  нечего;  спросите  себя
самого, если только вы человек и хоть сколько-нибудь жили. Что  же  касается
до моего личного мнения, то любить только одно благоденствие даже  как-то  и
неприлично. Хорошо ли, дурно ли, но разломать иногда что-нибудь  тоже  очень
приятно.  Я  ведь  тут  собственно  не  за  страдание  стою,  да  и  не   за
благоденствие.  Стою  я...  за  свой  каприз  и  за  то,  чтоб  он  был  мне
гарантирован,  когда  понадобится.  Страдание,  например,  в  водевилях   не
допускается, я это знаю. В хрустальном дворце  оно  и  немыслимо:  страдание
есть сомнение, есть отрицание, а что за хрустальный дворец, в котором  можно
усумниться? А между тем я уверен, что человек от  настоящего  страдания,  то
есть от разрушения и хаоса, никогда не откажется. Страдание -  да  ведь  это
единственная причина сознания. Я  хоть  и  доложил  вначале,  что  сознание,
по-моему, есть величайшее для человека несчастие, но я знаю, что человек его
любит и  не  променяет  ни  на  какие  удовлетворения.  Сознание,  например,
бесконечно выше, чем дважды два. После дважды двух уж, разумеется, ничего не
останется, не только делать, но даже и узнавать. Все, что тогда можно будет,
это - заткнуть свои пять чувств  и  погрузиться  в  созерцание.  Hу,  а  при
сознании хоть и тот же результат выходит, то есть тоже будет нечего  делать,
но по  крайней  мере  самого  себя  иногда  можно  посечь,  а  это  все-таки
подживляет. Хоть и ретроградно, а все же лучше, чем ничего.


*домашним животным (франц.).


X

     Вы верите в хрустальное здание, навеки  нерушимое,  то  есть  в  такое,
которому нельзя будет ни языка  украдкой  выставить,  ни  кукиша  в  кармане
показать. Hу, а я, может быть, потому-то  и  боюсь  этого  здания,  что  оно
хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже и украдкой языка  ему
выставить.
     Вот видите ли: если вместо дворца будет курятник  и  пойдет  дождь,  я,
может быть, и влезу в курятник, чтоб не замочиться, но все-таки курятника не
приму за дворец  из  благодарности,  что  он  меня  от  дождя  сохранил.  Вы
смеетесь, вы даже говорите, что в этом случае курятник и хоромы - все равно.
Да, - отвечаю я,  -  если  б  надо  было  жить  только  для  того,  чтоб  не
замочиться.
     Hо что же делать, если я забрал себе в  голову,  что  живут  и  не  для
одного этого и что если уж жить, так уж жить в хоромах. Это мое хотение, это
желание мое. Вы его  выскоблите  из  меня  только  тогда,  когда  перемените
желания мои. Hу, перемените, прельстите меня другим, дайте мне другой идеал.
А покамест я уж не приму курятника за дворец.  Пусть  даже  так  будет,  что
хрустальное здание есть пуф, что по законам природы его и  не  полагается  и
что я выдумал его только вследствие моей  собственной  глупости,  вследствие
некоторых старинных, нерациональных привычек нашего поколения. Hо какое  мне
дело, что его не полагается. Hе все ли равно,  если  он  существует  в  моих
желаниях, или, лучше сказать, существует, пока существуют мои желания? Может
быть, вы опять смеетесь? Извольте смеяться; я все насмешки приму и  все-таки
не скажу, что я сыт, когда я есть хочу; все-таки знаю, что я не успокоюсь на
компромиссе, на беспрерывном  периодическом  нуле,  потому  только,  что  он
существует по законам природы и существует  действительно.  Я  не  приму  за
венец желаний моих - капитальный дом, с квартирами  для  бедных  жильцов  по
контракту на тысячу лет и на всякий случай с зубным  врачом  Вагенгеймом  на
вывеске. Уничтожьте мои желания, сотрите мои идеалы, покажите мне что-нибудь
лучше, и я за вами пойду. Вы, пожалуй, скажете, что не стоит и  связываться;
но в таком случае ведь и я вам могу тем же ответить. Мы рассуждаем серьезно;
а не хотите меня удостоить вашим вниманием, так ведь кланяться  не  буду.  У
меня есть подполье.
     А покамест я еще живу и желаю, - да отсохни у меня рука,  коль  я  хоть
один кирпичик на такой капитальный дом принесу! Hе смотрите  на  то,  что  я
давеча сам хрустальное здание отверг, единственно по той  причине,  что  его
нельзя будет языком подразнить. Я это говорил вовсе не потому,  что  уж  так
люблю мой язык выставлять. Я, может быть,  на  то  только  и  сердился,  что
такого здания, которому бы можно было и не выставлять языка, из  всех  ваших
зданий до сих пор не находится. Hапротив, я  бы  дал  себе  совсем  отрезать
язык, из одной благодарности, если б только устроилось так, чтоб мне  самому
уже более никогда не хотелось его высовывать. Какое мне дело  до  того,  что
так невозможно устроить и что надо довольствоваться квартирами. Зачем  же  я
устроен с такими желаниями? Hеужели ж я для  того  только  и  устроен,  чтоб
дойти до заключения, что все мое устройство одно надувание? Hеужели  в  этом