раза бросил на пол. Он схватил вилку и ткнул  меня  в  ляжку.  Тут  на  крик
вбежали люди, а я успел убежать. С тех пор мне мерзко  вспомнить  о  наготе;
поверьте, была красавица.
     По мере как я говорил, у князя изменялось  лицо  с  игривого  на  очень
грустное.
     - Mon pauvre enfant! Я всегда был убежден, что  в  твоем  детстве  было
очень много несчастных дней.
     - Не беспокойтесь, пожалуйста.
     - Но ты был один, ты сам говорил мне, и хоть бы этот  Lambert;  ты  это
так очертил: эта канарейка, эта конфирмация со слезами  на  груди  и  потом,
через какой-нибудь год, он о своей матери с  аббатом...  О  mon  cher,  этот
детский вопрос в наше время просто страшен: покамест эти золотые головки,  с
кудрями и с невинностью, в первом детстве, порхают перед тобой и смотрят  на
тебя, с их светлым смехом и светлыми глазками, - то точно ангелы  божии  или
прелестные птички; а потом... а потом случается,  что  лучше  бы  они  и  не
вырастали совсем!
     - Какой вы, князь, расслабленный! И точно у вас у самих  дети.  Ведь  у
вас нет детей и никогда не будет.
     - Tiens! - мгновенно изменилось все лицо  его,  -  как  раз  Александра
Петровна, - третьего дня, хе-хе!  -  Александра  Петровна  Синицкая,  -  ты,
кажется, ее должен был здесь встретить недели три  тому,  -  представь,  она
третьего дня вдруг мне, на мое веселое замечание, что если я теперь  женюсь,
то по крайней мере могу быть спокоен, что не будет детей, - вдруг она мне  и
даже с этакою злостью: "Напротив, у вас-то и будут, у таких-то,  как  вы,  и
бывают непременно, с первого  даже  года  пойдут,  увидите".  Хе-хе!  И  все
почему-то вообразили, что я вдруг  женюсь;  но  хоть  и  злобно  сказано,  а
согласись - остроумно.
     - Остроумно, да обидно.
     - Ну, cher enfant, не от всякого можно обидеться. Я ценю больше всего в
людях остроумие, которое видимо исчезает,  а  что  там  Александра  Петровна
скажет - разве может считаться?
     - Как, как вы сказали? - привязался я, - не от всякого можно...  именно
так! Не всякий стоит,  чтобы  на  него  обращать  внимание,  -  превосходное
правило! Именно я в нем нуждаюсь. Я это запишу. Вы, князь,  говорите  иногда
премилые вещи.
     Он так весь и просиял.
     - N'est-ce pas? Cher enfant, истинное остроумие исчезает,  чем  дальше,
тем пуще. Eh, mais... C'est moi qui connaоt les femmes! Поверь, жизнь всякой
женщины, что бы она там ни проповедовала, это  -  вечное  искание,  кому  бы
подчиниться... так сказать, жажда подчиниться. И заметь себе -  без  единого
исключения.
     - Совершенно верно, великолепно! - вскричал я в  восхищении.  В  другое
время мы бы тотчас же пустились в философские размышления на  эту  тему,  на
целый час, но вдруг меня как будто что-то укусило, и я весь  покраснел.  Мне
представилось, что я, похвалами его  бонмо,  (3)  подлещаюсь  к  нему  перед
деньгами и что он непременно это подумает, когда я начну просить. Я  нарочно
упоминаю теперь об этом.
     - Князь, я вас покорнейше прошу выдать мне сейчас же должные  мне  вами
пятьдесят рублей за этот месяц, -  выпалил  я  залпом  и  раздражительно  до
грубости.
     Помню (так как я  помню  все  это  утро  до  мелочи),  что  между  нами
произошла тогда прегадкая, по своей реальной правде, сцена. Он  меня  сперва
не понял, долго смотрел и  не  понимал,  про  какие  это  деньги  я  говорю.
Естественно, что он и не воображал, что я получаю жалованье, - да и за  что?
Правда, он стал уверять потом, что забыл, и,  когда  догадался,  мигом  стал
вынимать пятьдесят рублей, но заторопился и даже закраснелся.  Видя,  в  чем
дело, я встал и резко заявил, что не могу теперь  принять  деньги,  что  мне
сообщили о жалованье, очевидно, ошибочно или обманом, чтоб я не отказался от
места, и что я слишком теперь понимаю, что мне не за  что  получать,  потому
что никакой службы не было. Князь испугался и стал  уверять,  что  я  ужасно
много служил, что я буду еще больше  служить  и  что  пятьдесят  рублей  так
ничтожно, что он мне, напротив, еще прибавит, потому что он обязан, и что он
сам рядился  с  Татьяной  Павловной,  но  "непростительно  все  позабыл".  Я
вспыхнул и  окончательно  объявил,  что  мне  низко  получать  жалованье  за
скандальные рассказы о том, как я провожал два хвоста к институтам, что я не
потешать его нанялся,  а  заниматься  делом,  а  когда  дела  нет,  то  надо
покончить и т. д., и т. д. Я и представить не  мог,  чтобы  можно  было  так
испугаться, как он, после этих слов моих. Разумеется, покончили тем,  что  я
перестал возражать, а он  всучил-таки  мне  пятьдесят  рублей:  до  сих  пор
вспоминаю с краской в  лице,  что  их  принял!  На  свете  всегда  подлостью
оканчивается, и, что хуже всего, он тогда сумел-таки почти доказать мне, что
я  заслужил  неоспоримо,  а  я  имел  глупость  поверить,  и  притом  как-то
решительно невозможно было не взять.
     - Cher, cher enfant! - восклицал он, целуя меня и обнимая (признаюсь, я
сам было заплакал черт знает с чего, хоть мигом воздержался, и даже  теперь,
как пишу, у меня краска в лице), - милый друг, ты мне теперь как родной;  ты
мне в этот месяц стал как кусок моего собственного сердца! В "свете"  только
"свет" и больше ничего; Катерина Николаевна (дочь его) блестящая женщина,  и
я горжусь, но она часто, очень-очень, милый мой, часто меня обижает... Ну, а
эти девочки (elles  sont  charmantes)  и  их  матери,  которые  приезжают  в
именины, - так ведь они только свою канву привозят, а сами ничего  не  умеют
сказать. У меня на шестьдесят подушек их  канвы  накоплено,  все  собаки  да
олени. Я их очень люблю, но с тобой я почти как с родным -  и  не  сыном,  а
братом, и особенно люблю, когда ты возражаешь; ты литературен, ты читал,  ты
умеешь восхищаться...
     - Я ничего не читал и совсем не литературен. Я читал, что попадется,  а
последние два года совсем ничего не читал и не буду читать.
     - Почему не будешь?
     - У меня другие цели.
     - Cher... жаль, если в конце жизни скажешь себе, как и я: je sais tout,
mais je ne sais rien de bon. Я решительно не знаю, для чего я жил на  свете!
Но... я тебе столько обязан... и я даже хотел...
     Он как-то вдруг  оборвал,  раскис  и  задумался.  После  потрясений  (а
потрясения с ним могли случаться поминутно, бог знает с чего) он обыкновенно
на некоторое время как бы терял здравость рассудка  и  переставал  управлять
собой; впрочем, скоро и поправлялся, так что все  это  было  не  вредно.  Мы
просидели с минуту. Нижняя губа его, очень полная, совсем  отвисла...  Всего
более удивило меня, что он вдруг упомянул про свою  дочь,  да  еще  с  такою
откровенностью. Конечно, я приписал расстройству.
     - Cher enfant, ты ведь не сердишься за то, что я  тебе  ты  говорю,  не