упор  и  долгим,  строгим  и  надменным  взглядом  наблюдает  ее   несколько
мгновений. Новичок стоит перед ним молча, косится, если  не  трус,  и  ждет,
что-то будет.
     - Как твоя фамилия?
     - Долгорукий.
     - Князь Долгорукий?
     - Нет, просто Долгорукий.
     - А, просто! Дурак.
     И он прав: ничего нет глупее,  как  называться  Долгоруким,  не  будучи
князем. Эту глупость я таскаю на себе без вины. Впоследствии, когда  я  стал
уже очень сердиться, то на вопрос: ты князь? всегда отвечал:
     - Нет, я - сын дворового человека, бывшего крепостного.
     Потом, когда уж я в последней степени озлился, то на вопрос: вы  князь?
твердо раз ответил:
     -  Нет,  просто  Долгорукий,  незаконный  сын  моего  бывшего   барина,
господина Версилова.
     Я выдумал это уже в шестом классе гимназии, и хоть вскорости несомненно
убедился, что глуп, но все-таки не сейчас перестал глупить. Помню, что  один
из учителей - впрочем, он один и был - нашел, что  я  "полон  мстительной  и
гражданской идеи". Вообще же приняли эту выходку с какою-то обидною для меня
задумчивостью. Наконец, один из товарищей, очень едкий малый и с  которым  я
всего только в год раз разговаривал, с серьезным видом, но несколько  смотря
в сторону, сказал мне:
     - Такие чувства вам, конечно, делают честь, и, без сомнения,  вам  есть
чем гордиться; но я бы на вашем месте  все-таки  не  очень  праздновал,  что
незаконнорожденный... а вы точно именинник!
     С тех пор я перестал хвалиться, что незаконнорожденный.
     Повторю, очень  трудно  писать  по-русски:  я  вот  исписал  целых  три
страницы о том, как я злился всю жизнь за  фамилию,  а  между  тем  читатель
наверно уж вывел, что злюсь-то я именно за то, что  я  не  князь,  а  просто
Долгорукий.  Объясняться  еще  раз  и  оправдываться  было   бы   для   меня
унизительно.

IV.
     Итак, в числе этой  дворни,  которой  было  множество  и  кроме  Макара
Иванова,  была  одна  девица,   и   была   уже   лет   восемнадцати,   когда
пятидесятилетний Макар Долгорукий вдруг обнаружил намерение на ней жениться.
Браки дворовых, как известно, происходили во  времена  крепостного  права  с
дозволения  господ,  а  иногда  и  прямо  по  распоряжению  их.  При  имении
находилась тогда тетушка; то есть она мне не тетушка, а сама  помещица;  но,
не знаю почему, все всю жизнь ее  звали  тетушкой,  не  только  моей,  но  и
вообще, равно как и в семействе Версилова, которому она чуть ли  и  в  самом
деле не сродни. Это - Татьяна Павловна Пруткова. Тогда у ней еще было в  той
же губернии и в том же  уезде  тридцать  пять  своих  душ.  Она  не  то  что
управляла, но по соседству надзирала над имением Версилова (в пятьсот  душ),
и этот надзор, как я слышал, стоил  надзора  какого-нибудь  управляющего  из
ученых. Впрочем, до знаний  ее  мне  решительно  нет  дела;  я  только  хочу
прибавить, откинув  всякую  мысль  лести  и  заискивания,  что  эта  Татьяна
Павловна - существо благородное и даже оригинальное.
     Вот она-то не только  не  отклонила  супружеские  наклонности  мрачного
Макара Долгорукого (говорили, что он был тогда мрачен),  но,  напротив,  для
чего-то в высшей степени их поощрила. Софья Андреева (эта восемнадцатилетняя
дворовая, то есть мать моя) была круглою сиротою уже несколько лет; покойный
же отец ее, чрезвычайно уважавший Макара Долгорукого и ему чем-то обязанный,
тоже дворовый, шесть лет перед тем, помирая, на одре смерти,  говорят  даже,
за четверть часа до последнего издыхания, так что за  нужду  можно  бы  было
принять и за бред, если бы  он  и  без  того  не  был  неправоспособен,  как
крепостной,  подозвав  Макара   Долгорукого,   при   всей   дворне   и   при
присутствовавшем священнике, завещал ему вслух и настоятельно,  указывая  на
дочь: "Взрасти и возьми за себя". Это все слышали. Что же до Макара Иванова,
то не знаю,  в  каком  смысле  он  потом  женился,  то  есть  с  большим  ли
удовольствием или только  исполняя  обязанность.  Вероятнее,  что  имел  вид
полного равнодушия. Это был человек, который  и  тогда  уже  умел  "показать
себя". Он не то чтобы был начетчик или грамотей (хотя знал церковную  службу
всю и особенно житие некоторых святых, но более понаслышке), не то чтобы был
вроде, так сказать, дворового резонера, он просто  был  характера  упрямого,
подчас даже рискованного;  говорил  с  амбицией,  судил  бесповоротно  и,  в
заключение,  "жил  почтительно",  -  по   собственному   удивительному   его
выражению, - вот он каков был тогда. Конечно, уважение он приобрел всеобщее,
но, говорят, был всем несносен. Другое дело, когда вышел из дворни:  тут  уж
его не иначе поминали как какого-нибудь святого и  много  претерпевшего.  Об
этом я знаю наверно.
     Что же до  характера  моей  матери,  то  до  восемнадцати  лет  Татьяна
Павловна продержала ее при себе, несмотря на настояния приказчика  отдать  в
Москву в ученье, и дала ей  некоторое  воспитание,  то  есть  научила  шить,
кроить, ходить с девичьими манерами и даже слегка читать.  Писать  моя  мать
никогда не умела сносно. В глазах ее этот брак с Макаром Ивановым был  давно
уже делом решенным, и все, что тогда с нею произошло, она нашла превосходным
и самым лучшим; под венец пошла с самым спокойным видом, какой только  можно
иметь в таких случаях, так что сама уж Татьяна  Павловна  назвала  ее  тогда
рыбой. Все это о тогдашнем характере матери я слышал  от  самой  же  Татьяны
Павловны. Версилов  приехал  в  деревню  ровно  полгода  спустя  после  этой
свадьбы.

V.
     Я хочу только сказать, что никогда не мог  узнать  и  удовлетворительно
догадаться, с чего именно началось у него с моей  матерью.  Я  вполне  готов
верить, как уверял он меня прошлого года сам, с краской в лице, несмотря  на
то, что рассказывал про все это с самым непринужденным и "остроумным" видом,
что романа никакого не было вовсе и что все вышло  так.  Верю,  что  так,  и
русское словцо это: так - прелестно; но все-таки мне всегда хотелось узнать,
с чего именно у них могло произойти. Сам я  ненавидел  и  ненавижу  все  эти
мерзости всю  мою  жизнь.  Конечно,  тут  вовсе  не  одно  только  бесстыжее
любопытство с моей стороны. Замечу, что мою мать я, вплоть до прошлого года,
почти не знал вовсе; с детства меня отдали в люди, для  комфорта  Версилова,
об чем, впрочем, после; а потому я никак не могу представить себе,  какое  у
нее могло быть в то время лицо. Если она вовсе не была так хороша собой,  то
чем мог в ней прельститься такой человек,  как  тогдашний  Версилов?  Вопрос
этот важен для меня тем, что в нем чрезвычайно любопытною стороною  рисуется
этот человек. Вот для чего я спрашиваю, а  не  из  разврата.  Он  сам,  этот