виданное и не слыханное (а он был очень красив собою), и уж заодно полюбила,
прямо до изнеможения, всего его, с фасонами и романсами.  Я  слышал,  что  с
дворовыми девушками это иногда случалось во времена  крепостного  права,  да
еще с самыми честными. Я это понимаю, и подлец  тот,  который  объяснит  это
лишь одним только крепостным правом и "приниженностью"! Итак, мог же,  стало
быть,  этот  молодой  человек  иметь  в  себе   столько   самой   прямой   и
обольстительной силы, чтобы привлечь такое чистое до  тех  пор  существо  и,
главное, такое  совершенно  разнородное  с  собою  существо,  совершенно  из
другого мира и из другой земли, и на такую явную гибель?  Что  на  гибель  -
это-то и мать моя, надеюсь, понимала всю жизнь; только разве когда  шла,  то
не думала о гибели вовсе; но так всегда у этих "беззащитных": и  знают,  что
гибель, а лезут.
     Согрешив, они тотчас покаялись. Он с остроумием  рассказывал  мне,  что
рыдал на плече Макара Ивановича, которого нарочно призвал для сего случая  в
кабинет, а она - она в то время лежала где-то в забытьи,  в  своей  дворовой
клетушке...

VI.
     Но довольно о вопросах и скандальных  подробностях.  Версилов,  выкупив
мою мать у Макара Иванова, вскорости уехал и с тех пор, как я уже и прописал
выше, стал ее таскать за собою  почти  повсюду,  кроме  тех  случаев,  когда
отлучался подолгу; тогда оставлял большею частью на  попечении  тетушки,  то
есть Татьяны Павловны Прутковой, которая всегда откуда-то  в  таких  случаях
подвертывалась. Живали они и в Москве, живали по разным  другим  деревням  и
городам, даже за границей и, наконец, в Петербурге. Обо всем этом после  или
не стоит. Скажу лишь, что год спустя после Макара Ивановича явился на  свете
я, затем еще через год моя сестра, а затем уже лет  десять  или  одиннадцать
спустя - болезненный мальчик, младший  брат  мой,  умерший  через  несколько
месяцев. С мучительными родами этого ребенка кончилась красота моей  матери,
- так по крайней мере мне сказали: она быстро стала стареть и хилеть.
     Но с Макаром Ивановичем сношения все-таки никогда не прекращались.  Где
бы Версиловы ни были, жили ли по нескольку  лет  на  месте  или  переезжали,
Макар  Иванович  непременно  уведомлял  о  себе  "семейство".   Образовались
какие-то странные отношения, отчасти  торжественные  и  почти  серьезные.  В
господском  быту  к  таким  отношениям  непременно  примешалось   бы   нечто
комическое, я это знаю; но тут этого не вышло. Письма присылались в  год  по
два раза, не более и не менее, и были чрезвычайно одно на другое похожие.  Я
их видел; в них мало чего-нибудь  личного;  напротив,  по  возможности  одни
только торжественные извещения о  самых  общих  событиях  и  о  самых  общих
чувствах, если так можно выразиться о чувствах:  извещения  прежде  всего  о
своем здоровье, потом спросы  о  здоровье,  затем  пожелания,  торжественные
поклоны и благословения - и все. Именно в  этой  общности  и  безличности  и
полагается, кажется, вся порядочность тона и все высшее знание  обращения  в
этой среде. "Достолюбезной и почтенной супруге нашей Софье Андреевне посылаю
наш  нижайший  поклон"...  "Любезным  деткам  нашим   посылаю   родительское
благословение наше вовеки нерушимое". Детки все прописывались  поимянно,  по
мере их накопления, и я тут же. При этом  замечу,  что  Макар  Иванович  был
настолько  остроумен,   что   никогда   не   прописывал   "его   высокородия
достопочтеннейшего господина Андрея Петровича" своим "благодетелем", хотя  и
прописывал неуклонно в каждом письме свой всенижайший поклон,  испрашивая  у
него милости, а на самого его благословение божие. Ответы  Макару  Ивановичу
посылались моею матерью вскорости и всегда писались в таком же  точно  роде.
Версилов, разумеется, в переписке не участвовал.  Писал  Макар  Иванович  из
разных концов России, из городов и  монастырей,  в  которых  подолгу  иногда
проживал. Он стал так называемым странником. Никогда ни  о  чем  не  просил;
зато раз года в три непременно являлся домой  на  побывку  и  останавливался
прямо у матери, которая, всегда так приходилось, имела свою квартиру, особую
от квартиры Версилова. Об этом мне придется после  сказать,  но  здесь  лишь
замечу, что Макар Иванович не разваливался в гостиной на диванах, а  скромно
помещался где-нибудь за перегородкой. Проживал недолго, дней пять, неделю.
     Я  забыл  сказать,  что  он  ужасно  любил  и   уважал   свою   фамилию
"Долгорукий". Разумеется, это - смешная глупость. Всего глупее то,  что  ему
нравилась его фамилия именно потому, что есть  князья  Долгорукие.  Странное
понятие, совершенно вверх ногами!
     Если я и сказал, что все семейство всегда было в сборе, то кроме  меня,
разумеется. Я был как выброшенный и чуть не  с  самого  рождения  помещен  в
чужих людях. Но тут не было никакого особенного намерения, а  просто  как-то
так почему-то вышло. Родив меня, мать была еще  молода  и  хороша,  а  стало
быть, нужна ему, а крикун ребенок, разумеется, был всему помехою, особенно в
путешествиях. Вот почему и случилось, что до  двадцатого  года  я  почти  не
видал моей матери, кроме двух-трех случаев мельком. Произошло не  от  чувств
матери, а от высокомерия к людям Версилова.

VII.
     Теперь совсем о другом.
     Месяц назад, то есть за месяц до девятнадцатого сентября, я, в  Москве,
порешил отказаться от них всех и уйти в свою идею уже окончательно. Я так  и
прописываю это слово: "уйти в свою идею", потому  что  это  выражение  может
обозначить почти всю мою главную мысль - то самое, для чего я живу на свете.
Что это за "своя идея", об этом  слишком  много  будет  потом.  В  уединении
мечтательной и многолетней моей московской жизни она создалась у меня еще  с
шестого класса гимназии и с тех пор, может быть,  ни  на  миг  не  оставляла
меня. Она поглотила всю мою жизнь. Я и до нее жил в  мечтах,  жил  с  самого
детства в мечтательном царстве известного  оттенка;  но  с  появлением  этой
главной и все поглотившей во мне идеи мечты мои скрепились и разом  отлились
в известную форму: из глупых сделались разумными. Гимназия мечтам не мешала;
не помешала и идее. Прибавлю, однако, что  я  кончил  гимназический  курс  в
последнем году плохо, тогда как до седьмого класса всегда был из  первых,  а
случилось это вследствие той же идеи, вследствие вывода, может быть ложного,
который я из нее вывел. Таким образом, не гимназия  помешала  идее,  а  идея
помешала гимназии, помешала и университету. Кончив  гимназию,  я  тотчас  же
вознамерился не только порвать со всеми радикально, но если надо, то со всем
даже миром, несмотря на то что мне был тогда всего только двадцатый  год.  Я
написал  кому  следует,  через  кого  следует  в   Петербург,   чтобы   меня
окончательно оставили в покое, денег на содержание мое больше  не  присылали
и, если возможно, чтоб забыли меня вовсе (то  есть,  разумеется,  в  случае,
если меня сколько-нибудь помнили), и, наконец, что в университет  я  "ни  за
что" не поступлю. Дилемма стояла передо мной неотразимая: или университет  и
дальнейшее образование, или отдалить немедленное приложение  "идеи"  к  делу
еще на четыре года; я  бестрепетно  стал  за  идею,  ибо  был  математически