Правда, под надежду денег никто не давал, занять негде было, и пока терпели.
     Но Версилов и не ходил ни к кому, хотя иногда уходил на весь день.  Уже
с лишком год назад, как он выгнан из общества.
     История эта, несмотря на  все  старания  мои,  оставалась  для  меня  в
главнейшем невыясненною, несмотря на целый месяц жизни  моей  в  Петербурге.
Виновен или не виновен Версилов - вот что для меня было важно, вот для  чего
я приехал! Отвернулись от него все, между прочим и все  влиятельные  знатные
люди,  с  которыми  он  особенно  умел  во  всю  жизнь  поддерживать  связи,
вследствие слухов об одном чрезвычайно низком и - что хуже  всего  в  глазах
"света" - скандальном поступке, будто бы совершенном им с лишком год назад в
Германии, и даже о пощечине, полученной тогда же слишком гласно,  именно  от
одного из князей Сокольских, и на которую он не ответил вызовом.  Даже  дети
его (законные), сын и дочь, от него отвернулись и жили отдельно.  Правда,  и
сын и дочь витали в самом высшем кругу, чрез Фанариотовых  и  старого  князя
Сокольского (бывшего друга Версилова). Впрочем, приглядываясь к нему во весь
этот месяц, я видел высокомерного человека, которого не  общество  исключило
из своего круга, а который скорее сам прогнал общество от себя, - до того он
смотрел независимо. Но имел ли он право смотреть таким  образом  -  вот  что
меня волновало! Я непременно должен узнать  всю  правду  в  самый  ближайший
срок, ибо приехал судить этого человека. Свои силы я еще таил  от  него,  но
мне надо было или признать его, или оттолкнуть от себя  вовсе.  А  последнее
мне было бы слишком тяжело, и я мучился. Сделаю  наконец  полное  признание:
этот человек был мне дорог!
     А пока я жил с ними на одной квартире, работал и  едва  удерживался  от
грубостей. Даже и  не  удерживался.  Прожив  уже  месяц,  я  с  каждым  днем
убеждался, что за окончательными разъяснениями ни за что не мог обратиться к
нему. Гордый человек прямо стал передо мной загадкой,  оскорбившей  меня  до
глубины. Он был со мною даже мил и шутил, но я скорее хотел ссоры, чем таких
шуток.  Все  разговоры  мои  с   ним   носили   всегда   какую-то   в   себе
двусмысленность, то есть попросту какую-то странную насмешку с его  стороны.
Он с самого начала встретил меня  из  Москвы  несерьезно.  Я  никак  не  мог
понять, для чего он это сделал. Правда, он достиг того, что  остался  передо
мною непроницаем; но сам я не унизился бы до просьб о серьезности со мной  с
его стороны. К тому же у  него  были  какие-то  удивительные  и  неотразимые
приемы, с которыми я не знал что делать. Короче, со мной он обращался как  с
самым зеленым подростком, чего я почти не мог перенести, хотя  и  знал,  что
так будет. Вследствие того я сам перестал говорить  серьезно  и  ждал;  даже
почти совсем перестал говорить. Ждал я одного лица, с  приездом  которого  в
Петербург мог окончательно узнать истину; в этом была моя последняя надежда.
Во всяком случае приготовился порвать окончательно и уже  принял  все  меры.
Мать мне жаль было, но... "или он, или я" - вот что я хотел предложить ей  и
сестре моей. Даже день у меня был назначен; а пока я ходил на службу.




Глава вторая

I.
     В это девятнадцатое  число  я  должен  был  тоже  получить  мое  первое
жалованье за первый месяц моей петербургской службы на моем "частном" месте.
Об месте этом они меня и не  спрашивали,  а  просто  отдали  меня  на  него,
кажется, в самый первый день, как я приехал. Это было очень грубо, и я почти
обязан был  протестовать.  Это  место  оказалось  в  доме  у  старого  князя
Сокольского. Но протестовать тогда же - значило бы порвать с ними сразу, что
хоть вовсе не пугало меня, но вредило моим существенным целям,  а  потому  я
принял место покамест молча, молчаньем защитив  мое  достоинство.  Поясню  с
самого начала, что этот князь Сокольский, богач и тайный советник, нисколько
не состоял в родстве с теми  московскими  князьями  Сокольскими  (ничтожными
бедняками уже несколько поколений  сряду),  с  которыми  Версилов  вел  свою
тяжбу. Они были только однофамильцы. Тем не менее  старый  князь  очень  ими
интересовался и особенно  любил  одного  из  этих  князей,  так  сказать  их
старшего в роде  -  одного  молодого  офицера.  Версилов  еще  недавно  имел
огромное влияние на дела этого старика и был его  другом,  странным  другом,
потому что этот бедный князь, как я заметил, ужасно боялся его, не только  в
то время, как я поступил, но, кажется, и всегда во всю дружбу. Впрочем,  они
уже давно не видались; бесчестный поступок, в  котором  обвиняли  Версилова,
касался именно семейства князя; но подвернулась  Татьяна  Павловна,  и  чрез
ее-то посредство  я  и  помещен  был  к  старику,  который  желал  "молодого
человека" к себе в кабинет. При этом оказалось, что ему ужасно желалось тоже
сделать угодное Версилову,  так  сказать  первый  шаг  к  нему,  а  Версилов
позволил.  Распорядился  же  старый  князь  в   отсутствие   своей   дочери,
вдовы-генеральши, которая наверно бы ему не позволила этого  шагу.  Об  этом
после, но замечу, что эта-то странность отношений  к  Версилову  и  поразила
меня в его пользу. Представлялось соображению, что если  глава  оскорбленной
семьи все еще продолжает питать уважение к Версилову, то, стало быть, нелепы
или по крайней мере двусмысленны и распущенные толки о  подлости  Версилова.
Отчасти  это-то  обстоятельство  и  заставило  меня  не   протестовать   при
поступлении: поступая, я именно надеялся все это проверить.
     Эта Татьяна Павловна играла странную роль в то время, как я застал ее в
Петербурге. Я почти забыл о ней вовсе и уж никак не ожидал, что она с  таким
значением. Она прежде встречалась мне  раза  три-четыре  в  моей  московской
жизни и являлась бог знает откуда, по чьему-то поручению, всякий  раз  когда
надо было меня где-нибудь устроивать, - при  поступлении  ли  в  пансионишко
Тушара или потом, через два с половиной года, при переводе меня в гимназию и
помещении  в  квартире  незабвенного  Николая  Семеновича.  Появившись,  она
проводила со мною весь тот день, ревизовала мое белье, платье, разъезжала со
мной на Кузнецкий и в город,  покупала  мне  необходимые  вещи,  устроивала,
одним словом, все мое приданое до последнего сундучка и перочинного  ножика;
при этом все время шипела на меня, бранила меня, корила  меня,  экзаменовала
меня, представляла мне в пример других фантастических каких-то мальчиков, ее
знакомых и родственников, которые будто бы все были лучше  меня,  и,  право,
даже щипала меня, а толкала положительно,  даже  несколько  раз,  и  больно.
Устроив меня и водворив на месте, она исчезала на несколько  лет  бесследно.
Вот она-то, тотчас по моем приезде, и появилась опять  водворять  меня.  Это
была сухенькая, маленькая фигурка, с птичьим востреньким носиком и  птичьими
вострыми глазками. Версилову она служила, как  раба,  и  преклонялась  перед
ним, как перед папой, но по убеждению. Но скоро я с удивлением заметил,  что
ее решительно все и везде уважали, и главное - решительно везде и все знали.
Старый князь Сокольский относился к ней с необыкновенным  почтением;  в  его