семействе тоже; эти гордые дети Версилова тоже; у  Фанариотовых  тоже,  -  а
между тем она жила шитьем, промыванием каких-то кружев,  брала  из  магазина
работу. Мы с нею с первого слова  поссорились,  потому  что  она  тотчас  же
вздумала, как прежде, шесть лет тому, шипеть на меня; с тех  пор  продолжали
ссориться каждый день;  но  это  не  мешало  нам  иногда  разговаривать,  и,
признаюсь,  к  концу  месяца  она  мне  начала  нравиться;   я   думаю,   за
независимость характера. Впрочем, я ее об этом не уведомлял.
     Я сейчас же понял, что  меня  определили  на  место  к  этому  больному
старику затем только, чтоб  его  "тешить",  и  что  в  этом  и  вся  служба.
Естественно, это меня унизило, и я тотчас же принял  было  меры;  но  вскоре
этот старый чудак произвел во мне какое-то  неожиданное  впечатление,  вроде
как бы жалости, и к концу месяца я как-то  странно  к  нему  привязался,  по
крайней  мере  оставил  намерение  грубить.  Ему,  впрочем,  было  не  более
шестидесяти. Тут вышла  целая  история.  Года  полтора  назад  с  ним  вдруг
случился припадок; он куда-то поехал и в дороге помешался, так что произошло
нечто вроде скандала, о котором в Петербурге поговорили. Как следует в таких
случаях, его мигом увезли за границу, но месяцев через пять он  вдруг  опять
появился, и совершенно здоровый, хотя и оставил службу.
     Версилов уверял серьезно (и заметно горячо), что помешательства  с  ним
вовсе не  было,  а  был  лишь  какой-то  нервный  припадок.  Эту  горячность
Версилова я немедленно отметил. Впрочем, замечу, что и сам я почти  разделял
его мнение. Старик казался только разве уж чересчур  иногда  легкомысленным,
как-то не по летам, чего прежде совсем,  говорят,  не  было.  Говорили,  что
прежде он давал какие-то где-то советы и однажды как-то слишком уж отличился
в одном возложенном на него поручении. Зная его целый месяц, я никак  бы  не
предположил его особенной силы быть советником. Замечали за ним (хоть я и не
заметил), что после припадка в нем развилась какая-то особенная  наклонность
поскорее жениться и что будто бы он уже не раз приступал к этой идее  в  эти
полтора  года.  Об  этом  будто  бы  знали  в   свете   и,   кому   следует,
интересовались. Но так как  это  поползновение  слишком  не  соответствовало
интересам некоторых лиц, окружавших князя,  то  старика  сторожили  со  всех
сторон. Свое семейство у него было малое; он был вдовцом уже двадцать лет  и
имел лишь единственную дочь, ту вдову-генеральшу, которую  теперь  ждали  из
Москвы ежедневно, молодую особу, характера которой он несомненно боялся.  Но
у него была  бездна  разных  отдаленных  родственников,  преимущественно  по
покойной его жене, которые все были чуть не  нищие;  кроме  того,  множество
разных его питомцев и им облагодетельствованных питомиц, которые все ожидали
частички в его завещании, а потому все и помогали генеральше  в  надзоре  за
стариком. У него была, сверх того, одна странность, с самого молоду, не знаю
только, смешная или нет: выдавать замуж бедных девиц. Он их выдавал уже  лет
двадцать пять сряду - или отдаленных родственниц, или падчериц  каких-нибудь
двоюродных братьев  своей  жены,  или  крестниц,  даже  выдал  дочку  своего
швейцара. Он сначала брал их к себе в дом еще маленькими  девочками,  растил
их с гувернантками и француженками, потом обучал в лучших учебных заведениях
и под конец выдавал с приданым. Все  это  около  него  теснилось  постоянно.
Питомицы, естественно, в замужестве народили еще девочек,  все  народившиеся
девочки тоже норовили в питомицы, везде он  должен  был  крестить,  все  это
являлось поздравлять с именинами, и все это ему было чрезвычайно приятно.
     Поступив к нему, я тотчас заметил, что в уме  старика  гнездилось  одно
тяжелое убеждение - и этого никак нельзя было  не  заметить,  -  что  все-де
как-то странно  стали  смотреть  на  него  в  свете,  что  все  будто  стали
относиться к нему не так,  как  прежде,  к  здоровому;  это  впечатление  не
покидало его даже в самых веселых светских собраниях. Старик стал  мнителен,
стал замечать что-то у всех по глазам. Мысль, что его  все  еще  подозревают
помешанным, видимо его  мучила;  даже  ко  мне  он  иногда  приглядывался  с
недоверчивостью. И если бы  он  узнал,  что  кто-нибудь  распространяет  или
утверждает о нем этот слух, то, кажется, этот незлобивейший человек стал  бы
ему вечным врагом. Вот это-то обстоятельство я и прошу  заметить.  Прибавлю,
что это и решило с первого дня, что я не грубил  ему;  даже  рад  был,  если
приводилось его иногда развеселить или развлечь; не  думаю,  чтоб  признание
это могло положить тень на мое достоинство.
     Большая часть его денег находилась в обороте. Он,  уже  после  болезни,
вошел  участником  в  одну  большую  акционерную  компанию,  впрочем   очень
солидную. И хоть дела вели другие, но он тоже очень  интересовался,  посещал
собрания акционеров, выбран  был  в  члены-учредители,  заседал  в  советах,
говорил длинные речи,  опровергал,  шумел,  и,  очевидно,  с  удовольствием.
Говорить речи ему очень понравилось: по крайней мере все  могли  видеть  его
ум. И вообще он ужасно как полюбил  даже  в  самой  интимной  частной  жизни
вставлять в свой разговор особенно глубокомысленные вещи или  бонмо;  я  это
слишком понимаю. В доме, внизу, было устроено вроде домашней конторы, и один
чиновник вел дела, счеты и книги, а вместе с тем  и  управлял  домом.  Этого
чиновника, служившего, кроме того, на  казенном  месте,  и  одного  было  бы
совершенно достаточно; но, по желанию самого князя, прибавили и меня,  будто
бы на помощь чиновнику; но я тотчас же был переведен в кабинет и часто, даже
для виду, не имел пред собою занятий, ни бумаг, ни книг.
     Я пишу теперь, как давно отрезвившийся человек и во  многом  уже  почти
как посторонний; но как изобразить мне тогдашнюю грусть  мою  (которую  живо
сейчас припомнил), засевшую в сердце, а главное -  мое  тогдашнее  волнение,
доходившее до такого смутного и горячего состояния, что я даже  не  спал  по
ночам - от нетерпения моего, от загадок, которые я сам себе наставил.

II.
     Спрашивать денег - прегадкая история, даже жалованье,  если  чувствуешь
где-то в складках совести, что их не совсем  заслужил.  Между  тем  накануне
мать, шепчась с сестрой, тихонько от Версилова ("чтобы  не  огорчить  Андрея
Петровича"), намеревалась снести в заклад из киота образ, почему-то  слишком
ей дорогой. Служил я на пятидесяти рублях в месяц, но совсем не знал, как  я
буду их получать; определяя меня сюда, мне ничего не сказали. Дня три назад,
встретившись внизу  с  чиновником,  я  осведомился  у  него:  у  кого  здесь
спрашивают жалованье? Тот посмотрел с улыбкой удивившегося человека (он меня
не любил):
     - А вы получаете жалованье?
     Я думал, что вслед за моим ответом он прибавит:
     - За что же это-с?
     Но он только сухо ответил, что "ничего не знает",  и  уткнулся  в  свою
разлинованную книгу, в которую с каких-то бумажек вставлял какие-то счеты.
     Ему, впрочем, небезызвестно было, что я кое-что  и  делал.  Две  недели
назад я ровно четыре дня просидел над работой, которую он же мне и  передал:
переписать с черновой, а вышло почти  пересочинить.  Это  была  целая  орава
"мыслей" князя, которые он готовился подать в комитет акционеров. Надо  было