все это скомпоновать в целое и подделать слог. Мы целый день потом просидели
над этой бумагой с князем, и он очень  горячо  со  мной  спорил,  однако  же
остался доволен; не знаю только,  подал  ли  бумагу  или  нет.  О  двух-трех
письмах, тоже деловых, которые я написал по его просьбе, я и не упоминаю.
     Просить жалованья  мне  и  потому  было  досадно,  что  я  уже  положил
отказаться от  должности,  предчувствуя,  что  принужден  буду  удалиться  и
отсюда, по неминуемым обстоятельствам. Проснувшись в то утро  и  одеваясь  у
себя наверху в каморке, я почувствовал, что у меня забилось сердце, и хоть я
плевался, но, входя в дом князя, я снова почувствовал то же волнение: в  это
утро должна была прибыть сюда та особа, женщина, от прибытия которой я  ждал
разъяснения  всего,  что  меня  мучило!  Это  именно  была  дочь  князя,  та
генеральша Ахмакова, молодая вдова, о которой я уже говорил и которая была в
жестокой вражде с Версиловым. Наконец я написал  это  имя!  Ее  я,  конечно,
никогда не видал, да и представить не мог, как буду с ней говорить,  и  буду
ли; но мне представлялось (может быть, и на достаточных основаниях),  что  с
ее приездом рассеется и мрак, окружавший в моих глазах Версилова. Твердым  я
оставаться не мог: было  ужасно  досадно,  что  с  первого  же  шагу  я  так
малодушен и неловок; было ужасно любопытно, а главное, противно, - целых три
впечатления. Я помню весь тот день наизусть!
     О вероятном прибытии дочери мой князь еще не знал ничего и  предполагал
ее возвращение из Москвы разве через неделю. Я же узнал накануне  совершенно
случайно: проговорилась при мне моей матери Татьяна Павловна, получившая  от
генеральши письмо. Они хоть и шептались и говорили отдаленными  выражениями,
но я догадался. Разумеется, не подслушивал: просто не мог не слушать,  когда
увидел, что вдруг, при известии о приезде этой  женщины,  так  взволновалась
мать. Версилова дома не было.
     Старику я не хотел передавать, потому что не мог не  заметить  во  весь
этот срок,  как  он  трусит  ее  приезда.  Он  даже,  дня  три  тому  назад,
проговорился, хотя робко и отдаленно, что боится с ее приездом за  меня,  то
есть что за меня ему  будет  таска.  Я,  однако,  должен  прибавить,  что  в
отношениях семейных он все-таки сохранял свою  независимость  и  главенство,
особенно в распоряжении деньгами. Я сперва заключил о нем, что он  -  совсем
баба; но потом должен был перезаключить в том смысле, что если  и  баба,  то
все-таки оставалось в нем  какое-то  иногда  упрямство,  если  не  настоящее
мужество. Находили  минуты,  в  которые  с  характером  его  -  по-видимому,
трусливым и поддающимся - почти ничего нельзя было сделать. Мне это Версилов
объяснил потом подробнее. Упоминаю теперь с любопытством, что мы с ним почти
никогда и не говорили о  генеральше,  то  есть  как  бы  избегали  говорить:
избегал особенно я, а он в свою очередь избегал говорить о  Версилове,  и  я
прямо догадался, что он не будет мне отвечать, если я  задам  который-нибудь
из щекотливых вопросов, меня так интересовавших.
     Если же захотят узнать, об чем мы весь этот месяц с ним проговорили, то
отвечу, что, в сущности, обо всем на  свете,  но  все  о  странных  каких-то
вещах. Мне очень нравилось чрезвычайное простодушие, с  которым  он  ко  мне
относился. Иногда я с чрезвычайным недоумением всматривался в этого человека
и задавал себе вопрос: "Где же это он прежде заседал? Да его как  раз  бы  в
нашу гимназию, да еще в четвертый класс, - и  премилый  вышел  бы  товарищ".
Удивлялся я тоже не раз и его лицу: оно было на вид чрезвычайно серьезное (и
почти красивое), сухое; густые седые вьющиеся волосы, открытые глаза;  да  и
весь он был сухощав, хорошего роста; но лицо его имело какое-то  неприятное,
почти неприличное свойство вдруг переменяться из необыкновенно серьезного на
слишком уж игривое, так что в первый раз видевший никак бы не ожидал  этого.
Я говорил об этом Версилову, который с любопытством меня выслушал;  кажется,
он не ожидал, что я в состоянии делать такие замечания, но заметил вскользь,
что это явилось у князя уже после болезни и разве в самое  только  последнее
время.
     Преимущественно мы говорили о двух отвлеченных предметах  -  о  боге  и
бытии его, то есть существует он или нет, и об  женщинах.  Князь  был  очень
религиозен и чувствителен. В кабинете его висел огромный киот  с  лампадкой.
Но вдруг на него находило - и он вдруг начинал сомневаться в бытии божием  и
говорил удивительные вещи, явно вызывая меня на ответ. К  идее  этой  я  был
довольно равнодушен, говоря вообще, но все-таки мы очень завлекались  оба  и
всегда искренно. Вообще все  эти  разговоры,  даже  и  теперь,  вспоминаю  с
приятностью. Но всего милее ему было поболтать о женщинах, и так как  я,  по
нелюбви моей к разговорам на эту тему, не мог быть хорошим собеседником,  то
он иногда даже огорчался.
     Он как раз заговорил в этом роде, только что я пришел  в  это  утро.  Я
застал его в настроении игривом, а вчера оставил  отчего-то  в  чрезвычайной
грусти. Между тем мне надо было непременно окончить сегодня же об  жалованье
- до приезда некоторых  лиц.  Я  рассчитывал,  что  нас  сегодня  непременно
прервут (недаром же билось  сердце),  -  и  тогда,  может,  я  и  не  решусь
заговорить об деньгах. Но  так  как  о  деньгах  не  заговаривалось,  то  я,
естественно, рассердился на мою глупость и, как теперь помню,  в  досаде  на
какой-то слишком уж веселый вопрос его, изложил ему мои  взгляды  на  женщин
залпом и с чрезвычайным азартом. А из того вышло, что он еще больше  увлекся
на мою же шею.

III.
     - ...Я не люблю женщин за то, что они грубы, за то, что они неловки, за
то, что они несамостоятельны, и за  то,  что  носят  неприличный  костюм!  -
бессвязно заключил я мою длинную тираду.
     - Голубчик, пощади! - вскричал он, ужасно развеселившись, что еще  пуще
обозлило меня.
     Я уступчив и мелочен только в мелочах, но в главном не уступлю никогда.
В мелочах же, в каких-нибудь светских приемах, со мной бог знает  что  можно
сделать, и я всегда проклинаю в себе  эту  черту.  Из  какого-то  смердящего
добродушия я иногда бывал готов  поддакивать  даже  какому-нибудь  светскому
фату, единственно обольщенный его  вежливостью,  или  ввязывался  в  спор  с
дураком, что всего непростительнее. Все это  от  невыдержки  и  оттого,  что
вырос в углу. Уходишь злой и клянешься, что завтра это уже не повторится, но
завтра опять то же самое. Вот  почему  меня  принимали  иногда  чуть  не  за
шестнадцатилетнего. Но вместо приобретения выдержки я и  теперь  предпочитаю
закупориться еще больше в угол,  хотя  бы  в  самом  мизантропическом  виде:
"Пусть я неловок, но - прощайте!" Я это говорю серьезно и навсегда. Впрочем,
вовсе не по поводу князя это пишу, и даже не по поводу тогдашнего разговора.
     - Я вовсе не для веселости вашей говорю, - почти закричал я на него,  -
я просто высказываю убеждение.
     - Но как же это женщины грубы и одеты неприлично? Это ново.
     - Грубы. Подите в театр, подите на  гулянье.  Всякий  из  мужчин  знает
правую сторону, сойдутся и разойдутся, он вправо и  я  вправо.  Женщина,  то