есть дама, - я об дамах говорю - так и прет на вас прямо,  даже  не  замечая
вас, точно вы уж так непременно и обязаны отскочить  и  уступить  дорогу.  Я
готов уступить, как созданью слабейшему, но почему тут право, почему она так
уверена, что я это обязан,  -  вот  что  оскорбительно!  Я  всегда  плевался
встречаясь. И после того кричат, что они  принижены,  и  требуют  равенства;
какое тут равенство, когда она меня топчет или напихает мне в рот песку!
     - Песку!
     - Да; потому  что  они  неприлично  одеты;  это  только  развратный  не
заметит. В судах запирают же двери, когда дело идет о неприличностях;  зачем
же позволяют на улицах, где еще больше людей? Они сзади себе открыто фру-фру
(1) подкладывают, чтоб показать, что бельфам; (2) открыто! Я ведь не могу не
заметить, и юноша тоже заметит, и ребенок, начинающий мальчик, тоже заметит;
это подло. Пусть любуются старые развратники и бегут высуня  язык,  но  есть
чистая молодежь, которую надо беречь. Остается плеваться. Идет по  бульвару,
а сзади пустит шлейф в полтора аршина и пыль метет; каково идти  сзади:  или
беги обгоняй, или отскакивай в сторону, не то и в нос и в рот она  вам  пять
фунтов песку напихает. К тому же это шелк, она  его  треплет  по  камню  три
версты, из одной только моды, а муж пятьсот рублей в сенате в год  получает:
вот где взятки-то сидят! Я всегда плевался, вслух плевался и бранился.
     Хоть я и выписываю этот  разговор  несколько  в  юморе  и  с  тогдашнею
характерностью, но мысли эти и теперь мои.
     - И сходило с рук? - полюбопытствовал князь.
     - Я плюну и отойду. Разумеется, почувствует, а виду  не  покажет,  прет
величественно, не повернув головы. А побранился я совершенно серьезно  всего
один раз с какими-то двумя, обе с хвостами, на бульваре,  -  разумеется,  не
скверными словами, а только вслух заметил, что хвост оскорбителен.
     - Так и выразился?
     - Конечно. Во-первых,  она  попирает  условия  общества,  а  во-вторых,
пылит; а бульвар для всех: я иду, другой  идет,  третий,  Федор,  Иван,  все
равно. Вот это я и высказал. И вообще я не люблю женскую походку, если сзади
смотреть; это тоже высказал, по намеком.
     - Друг мой, но ведь ты мог  попасть  в  серьезную  историю:  они  могли
стащить тебя к мировому?
     - Ничего не могли. Не на что было  жаловаться:  идет  человек  подле  и
разговаривает  сам  с  собой.  Всякий  человек  имеет  право  выражать  свое
убеждение  на  воздух.  Я  говорил  отвлеченно,  к  ним  не  обращался.  Они
привязались сами: они стали браниться, они гораздо сквернее  бранились,  чем
я: и молокосос, и без  кушанья  оставить  надо,  и  нигилист,  и  городовому
отдадут, и что я потому привязался, что они одни и слабые женщины, а был  бы
с ними мужчина, так я бы сейчас хвост поджал. Я хладнокровно объявил,  чтобы
они перестали ко мне приставать, а я перейду  на  другую  сторону.  А  чтобы
доказать им, что я не боюсь их мужчин и готов принять вызов, то буду идти за
ними в двадцати шагах до самого их дома, затем  стану  перед  домом  и  буду
ждать их мужчин. Так и сделал.
     - Неужто?
     - Конечно, глупость, но я был разгорячен. Они протащили меня версты три
с лишком, по жаре, до институтов, вошли в деревянный одноэтажный  дом,  -  я
должен сознаться, весьма приличный, - а в  окна  видно  было  в  доме  много
цветов, две канарейки, три шавки и эстампы в рамках. Я простоял среди  улицы
перед домом с полчаса. Они выглянули раза три украдкой, а потом опустили все
шторы. Наконец из калитки вышел какой-то чиновник, пожилой;  судя  по  виду,
спал, и его нарочно разбудили; не то что в халате, а  так,  в  чем-то  очень
домашнем; стал у калитки, заложил руки назад и начал смотреть на меня,  я  -
на него. Потом отведет  глаза,  потом  опять  посмотрит  и  вдруг  стал  мне
улыбаться. Я повернулся и ушел.
     -  Друг  мой,  это  что-то  шиллеровское!  Я   всегда   удивлялся:   ты
краснощекий, с лица твоего  прыщет  здоровьем  и  -  такое,  можно  сказать,
отвращение от женщин! Как можно, чтобы женщина не производила  в  твои  лета
известного впечатления? Мне,  mon  cher,  еще  одиннадцатилетнему,  гувернер
замечал, что я слишком засматриваюсь в Летнем саду на статуи.
     - Вам ужасно хочется, чтоб я сходил к какой-нибудь здешней  Жозефине  и
пришел, вам донести. Незачем; я и  сам  еще  тринадцати  лет  видел  женскую
наготу, всю; с тех пор и почувствовал омерзение.
     - Серьезно? Но, cher enfant, от красивой свежей женщины яблоком пахнет,
какое ж тут омерзение!
     - У меня был в прежнем пансионишке, у Тушара,  еще  до  гимназии,  один
товарищ, Ламберт. Он все меня бил, потому что был больше  чем  тремя  годами
старше, а я ему служил и сапоги снимал. Когда он ездил на конфирмацию, то  к
нему приехал аббат Риго поздравить с первым причастием,  и  оба  кинулись  в
слезах друг другу на шею, и аббат Риго стал его  ужасно  прижимать  к  своей
груди, с разными жестами. Я тоже плакал и очень завидовал. Когда у него умер
отец, он вышел, и я два года его не видал, а  через  два  года  встретил  на
улице. Он сказал, что ко мне придет. Я уже был в гимназии и  жил  у  Николая
Семеновича. Он пришел поутру, показал мне пятьсот рублей  и  велел  с  собой
ехать. Хоть он и бил меня два года назад, а всегда во мне нуждался,  не  для
одних сапог; он все мне пересказывал. Он сказал, что деньги утащил сегодня у
матери из шкатулки, подделав ключ, потому что деньги от  отца  все  его,  по
закону, и что она не смеет не давать, а что вчера к нему приходил аббат Риго
увещевать - вошел, стал над ним и стал хныкать, изображать ужас и  поднимать
руки к небу, "а я вынул нож и сказал, что я  его  зарежу"  (он  выговаривал:
загхэжу). Мы поехали на Кузнецкий. Дорогой он мне сообщил, что  его  мать  в
сношениях с аббатом Риго, и что он это заметил, и что он на все плюет, и что
все, что они говорят про причастие, - вздор.  Он  еще  много  говорил,  а  я
боялся. На Кузнецком он купил двухствольное ружье, ягдташ, готовых патронов,
манежный хлыст и потом еще фунт конфет.  Мы  поехали  за  город  стрелять  и
дорогою встретили птицелова с клетками; Ламберт купил у  него  канарейку.  В
роще он канарейку выпустил, так  как  она  не  может  далеко  улететь  после
клетки, и стал стрелять в нее, но не попал. Он в первый раз стрелял в жизни,
а ружье давно хотел купить, еще у Тушара, и мы давно уже о ружье мечтали. Он
точно захлебывался. Волосы у него были черные ужасно, лицо белое и  румяное,
как на маске, нос длинный, с горбом, как  у  французов,  зубы  белые,  глаза
черные. Он привязал канарейку ниткой к сучку и из двух стволов, в  упор,  на
вершок расстояния, дал по ней два залпа, и она разлетелась на сто  перушков.
Потом мы воротились, заехали в гостиницу, взяли номер,  стали  есть  и  пить
шампанское; пришла дама... Я, помню, был очень поражен тем,  как  пышно  она
была одета, в зеленом шелковом платье. Тут я все это и увидел... про что вам
говорил... Потом, когда мы стали опять пить, он стал ее дразнить  и  ругать;
она сидела без платья; он отнял  платье,  и  когда  она  стала  браниться  и
просить платье, чтоб одеться, он начал ее изо всей силы  хлестать  по  голым
плечам хлыстом. Я встал, схватил его за волосы, и так ловко,  что  с  одного