Преступление и наказание

                      Роман в шести частях с эпилогом

 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ * 

I

     В начале июля, в чрезвычайно жаркое  время,  под  вечер,  один  молодой
человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в  С-м  переулке,
на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту.
     Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице.  Каморка
его приходилась под самою кровлей  высокого  пятиэтажного  дома  и  походила
более на шкаф, чем на квартиру. Квартирная же  хозяйка  его,  у  которой  он
нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в
отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на улицу, ему  непременно  надо
было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти  всегда  настежь  отворенной  на
лестницу. И каждый раз молодой человек, проходя  мимо,  чувствовал  какое-то
болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого  морщился.
Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.
     Не то чтоб он был так труслив и  забит,  совсем  даже  напротив;  но  с
некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии  похожем
на ипохондрию. Он до того углубился в себя и уединился от всех,  что  боялся
даже  всякой  встречи,  не  только  встречи  с  хозяйкой.  Он  был  задавлен
бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить
его. Насущными делами своими он  совсем  перестал  и  не  хотел  заниматься.
Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы  та  ни  замышляла  против
него. Но останавливаться на  лестнице,  слушать  всякий  взор  про  всю  эту
обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о
платеже, угрозы, жалобы,  и  при  этом  самому  изворачиваться,  извиняться,
лгать, - нет  уж,  лучше  проскользнуть  как-нибудь  кошкой  по  лестнице  и
улизнуть, чтобы никто не видал.
     Впрочем, на этот раз страх встречи с своею кредиторшей даже его  самого
поразил по выходе на улицу.
     "На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь!  -
подумал он с странною улыбкой. - Гм... да... все в руках человека, и  все-то
он мимо носу проносит, единственно от одной трусости...  это  уж  аксиома...
Любопытно, чего люди больше боятся? Нового шага, нового  собственного  слова
они всего больше боятся... А впрочем,  я  слишком  много  болтаю.  Оттого  и
ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и  так:  оттого  болтаю,  что
ничего не делаю. Это я в этот последний  месяц  выучился  болтать,  лежа  по
целым суткам в углу и думая... о царе Горохе. Ну зачем я теперь иду? Разве я
способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так  ради  фантазии
сам себя тешу; игрушки! Да, пожалуй что и игрушки!"
     На улице жара стояла  страшная,  к  тому  же  духота,  толкотня,  всюду
известка, леса, кирпич, пыль и та особенная  летняя  вонь,  столь  известная
каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, -  все  это  разом
неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши.  Нестерпимая  же
вонь из распивочных, которых в этой  части  города  особенное  множество,  и
пьяные,  поминутно  попадавшиеся,  несмотря  на  буднее   время,   довершили
отвратительный и грустный колорит картины.  Чувство  глубочайшего  омерзения
мелькнуло  на  миг  в  тонких  чертах  молодого  человека.  Кстати,  он  был
замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами,  темно-рус,  ростом
выше среднего,  тонок  и  строен.  Но  скоро  он  впал  как  бы  в  глубокую
задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел,  уже
не замечая окружающего, да и не желая его замечать. Изредка только  бормотал
он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он  сейчас  сам
себе признался. В эту же минуту он и  сам  сознавал,  что  мысли  его  порою
мешаются и что он очень слаб: второй день как уж он почти совсем  ничего  не
ел.
     Он был  до  того  худо  одет,  что  иной,  даже  и  привычный  человек,
посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу.  Впрочем,  квартал
был таков, что костюмом здесь  было  трудно  кого-нибудь  удивить.  Близость
Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное
население, скученное в этих серединных  петербургских  улицах  и  переулках,
пестрили иногда общую панораму такими субъектами,  что  странно  было  бы  и
удивляться при встрече с иною фигурой. Но  столько  злобного  презрения  уже
накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю свою, иногда очень
молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев  на  улице.
Другое дело при встрече с иными  знакомыми  или  с  прежними  товарищами,  с
которыми вообще он не любил встречаться... А между тем, когда  один  пьяный,
которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в  огромной
телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему  вдруг,  проезжая:
"Эй ты, немецкий шляпник!" - и заорал во все горло, указывая на него  рукой,
- молодой человек вдруг остановился и судорожно  схватился  за  свою  шляпу.
Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская,  но  вся  уже  изношенная,
совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым  безобразнейшим  углом
заломившаяся на сторону. Но не стыд, а совсем другое чувство,  похожее  даже
на испуг, охватило его.
     - Я так и знал! - бормотал он в смущении, - я так и думал! Это уж всего
сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь  пошлейшая  мелочь,
весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа... Смешная, потому
и приметная... К моим лохмотьям непременно нужна  фуражка,  хотя  бы  старый
блин какойнибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за  версту  заметят,
запомнят... главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно  быть  как  можно
неприметнее... Мелочи, мелочи главное!.. Вот эти-то мелочи и губят всегда  и
все...
     Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот  его  дома:
ровно  семьсот  тридцать.  Как-то  раз  он  их  сосчитал,  когда  уж   очень
размечтался. В то время он и сам еще не верил этим  мечтам  своим  и  только
раздражал себя их безобразною,  но  соблазнительною  дерзостью.  Теперь  же,
месяц  спустя,  он  уже  начинал  смотреть  иначе   и,   несмотря   на   все
поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, "безобразную"
мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя все еще сам
себе не верил. Он даже шел теперь  делать  пробу  своему  предприятию,  и  с