ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ

     Ежемесячное издание
     Год III
     Единственный выпуск на 1880

АВГУСТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ОБЪЯСНИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ПО ПОВОДУ ПЕЧАТАЕМОЙ НИЖЕ РЕЧИ О ПУШКИНЕ

     Речь моя о Пушкине и о значении его,  помещаемая  ниже  и  составляющая
основу содержания  настоящего  выпуска  "Дневника  писателя"  (единственного
выпуска за 1880 год  [Издание  "Дневника  писателя"  надеюсь  возобновить  в
будущем 1881 году, если позволит мое здоровье.]), была  произнесена  8  июня
сего  года  в  торжественном   заседании   Общества   любителей   российской
словесности,  при   многочисленной   публике,   и   произвела   значительное
впечатление. Иван Сергеевич Аксаков,  сказавший  тут  же  о  себе,  что  его
считают все как бы предводителем славянофилов, заявил  с  кафедры,  что  моя
речь "составляет событие". Не для похвальбы  вспоминаю  это  теперь,  а  для
того, чтобы заявить вот что: если моя речь составляет событие, то  только  с
одной и единственной точки зрения, которую обозначу ниже. Для  сего  и  пишу
это предисловие. Собственно же в речи моей я хотел обозначить лишь следующие
четыре пункта в значении Пушкина для России.
     1) То, что Пушкин первый своим глубоко прозорливым и гениальным умом  и
чисто русским сердцем своим  отыскал  и  отметил  главнейшее  и  болезненное
явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от  почвы  общества,
возвысившегося над  народом.  Он  отметил  и  выпукло  поставил  перед  нами
отрицательный тип наш,  человека,  беспокоящегося  и  не  примиряющегося,  в
родную почву и в родные силы ее не верующего, Россию и себя самого (то  есть
свое же общество, свой же интеллигентный слой, возникший над  родной  почвой
нашей) в конце концов отрицающего, делать с другими не желающего и  искренно
страдающего. Алеко и Онегин породили потом множество подобных себе  в  нашей
художественной литературе. За ними выступили Печорины,  Чичиковы,  Рудины  и
Лаврецкие, Болконские (в "Войне и мире" Льва Толстого) и  множество  других,
уже появлением своим засвидетельствовавшие  о  правде  первоначально  данной
мысли Пушкиным. Ему честь и слава, его громадному уму и  гению,  отметившему
самую больную язву составившегося у нас  после  великой  петровской  реформы
общества. Его искусному диагнозу  мы  обязаны  обозначением  и  распознанием
болезни нашей, и он же, он первый, дал и утешение: ибо он же дал  и  великую
надежду, что болезнь эта не смертельна и что  русское  общество  может  быть
излечено, может вновь обновиться и воскреснуть, если присоединится к  правде
народной, ибо 2) Он  первый  (именно  первый,  а  до  него  никто)  дал  нам
художественные типы  красоты  русской,  вышедшей  прямо  из  духа  русского,
обретавшейся в народной правде, в почве нашей, и им в ней отысканные.
     Свидетельствуют  о  том  типы  Татьяны,  женщины  совершенно   русской,
уберегшей себя от наносной лжи, типы исторические,  как,  например,  Инок  и
другие в "Борисе Годунове", типы бытовые, как в  "Капитанской  дочке"  и  во
множестве других образов, мелькающих в его стихотворениях,  в  рассказах,  в
записках, даже в "Истории Пугачевского бунта". Главное же, что надо особенно
подчеркнуть, - это то, что  все  эти  типы  положительной  красоты  человека
русского и души его  взяты  всецело  из  народного  духа.  Тут  уже  надобно
говорить всю правду: не в нынешней нашей цивилизации, не в "европейском" так
называемом образовании (которого у нас, к слову сказать, никогда и не было),
не в уродливостях внешне усвоенных европейских идей и форм указал Пушкин эту
красоту, а единственно в народном духе нашел ее, и  {только  в  нем}.  Таким
образом, повторяю, обозначив болезнь, дал и великую надежду: "Уверуйте в дух
народный и от него единого ждите  спасения  и  будете  спасены".  Вникнув  в
Пушкина, не сделать такого вывода невозможно.
     {Третий пункт}, который я хотел отметить в значении  Пушкина,  есть  та
особая характернейшая и не встречаемая кроме него нигде и ни  у  кого  черта
художественного гения -  способность  всемирной  отзывчивости  и  полнейшего
перевоплощения в гении чужих наций, и перевоплощения почти  совершенного.  Я
сказал в моей речи, что в  Европе  были  величайшие  художественные  мировые
гении: Шекспиры, Сервантесы, Шиллеры, но что ни у кого из них не видим  этой
способности, а видим ее только у Пушкина. Не в отзывчивости одной тут  дело,
а именно в изумляющей полноте перевоплощения. Эту способность, понятно, я не
мог не отметить в оценке Пушкина, именно как характернейшую особенность  его
гения, принадлежащую из всех всемирных художников ему только одному,  чем  и
отличается он от них от всех. Но не для умаления такой величины  европейских
гениев, как Шекспир и Шиллер, сказал я это; такой глупенький вывод  из  моих
слов  мог  бы  сделать  только   дурак.   Всемирность,   {всепонятность}   и
неисследимая  глубина  мировых  типов  человека  арийского  племени,  данных
Шекспиром на веки веков, не подвергается мною ни малейшему сомнению. И  если
б  Шекспир  создал  Отелло  действительно  {венецианским}   мавром,   а   не
англичанином,  то  только  придал  бы   ему   ореол   местной   национальной
характерности, мировое же значение этого типа осталось бы по-прежнему то  же
самое, ибо и в итальянце он выразил бы то же самое,  что  хотел  сказать,  с
такою же силою. Повторяю, не на мировое значение Шекспиров и Шиллеров  хотел
я посягнуть, обозначая гениальнейшую способность Пушкина  перевоплощаться  в
гении чужих наций, а желая лишь в самой этой  способности  и  в  полноте  ее
отметить великое и пророческое для нас указание, ибо 4) Способность эта есть
всецело способность русская, национальная, и Пушкин только делит ее со  всем
народом нашим, и, как совершеннейший  художник,  он  есть  и  совершеннейший
выразитель этой  способности,  по  крайней  мере  в  своей  деятельности,  в
деятельности художника. Народ же наш  именно  заключает  в  душе  своей  эту
склонность к всемирной отзывчивости и к всепримирению и уже  проявил  ее  во
все двухсотлетие с петровской реформы  не  раз.  Обозначая  эту  способность
народа нашего, я не мог не выставить в то же время, в факте этом, и великого
утешения для нас в нашем будущем, великой и, может быть, величайшей  надежды
нашей, светящей нам впереди. Главное, я обозначил то, что стремление наше  в
Европу, даже со всеми увлечениями и крайностями его, было не только  законно
и  разумно,  Хв  основании  своемЪ,  но  и  народно,  совпадало   вполне   с