Рядом с славянофилами, обнимавшими меня  и  жавшими  мне  руку,  тут  же  на
эстраде, едва лишь я сошел с кафедры, подошли  ко  мне  пожать  мою  руку  и
западники,  и  не   какие-нибудь   из   них,   а   передовые   представители
западничества, занимающие в нем первую роль, особенно теперь. Они  жали  мне
руку с таким же горячим и искренним увлечением, как славянофилы, и  называли
мою речь гениальною, и несколько раз, напирая на слово это, произнесли,  что
она гениальна. Но боюсь, боюсь искренно: не в первых ли "попыхах"  увлечения
произнесено было это! О, не того  боюсь  я,  что  они  откажутся  от  мнения
своего, что моя речь гениальна, я ведь и сам знаю, что она не  гениальна,  и
нисколько не был обольщен похвалами, так что от всего  сердца  прощу  им  их
разочарование в моей гениальности, - но вот что, однако же, может случиться,
вот что могут сказать западники, чуть-чуть подумав (Nota bene, я не  об  тех
пишу, которые жали мне руку, я лишь вообще о западниках теперь скажу, на это
я напираю): "А, - скажут, может  быть,  западники  (слышите:  только  "может
быть", не более), - а, вы согласились-таки наконец  после  долгих  споров  и
препираний, что стремление наше  в  Европу  было  законно  и  нормально,  вы
признали, что на нашей стороне тоже была правда, и склонили ваши знамена,  -
что ж, мы принимаем ваше признание радушно и спешим заявить вам, что с вашей
стороны это даже довольно  недурно:  обозначает,  по  крайней  мере,  в  вас
некоторый  ум,  в  котором,  впрочем,  мы  вам  никогда  не  отказывали,  за
исключением разве самых тупейших из наших, за которых мы отвечать не хотим и
не можем, - но... тут, видите ли, является опять некоторая новая запятая,  и
это надобно как можно скорее разъяснить.
     Дело в том, что ваше-то  положение,  ваш-то  вывод  о  том,  что  мы  в
увлечениях  наших  совпадали  будто  бы  с  народным  духом  и   таинственно
направлялись им, ваше-то это положение - все-таки остается для нас более чем
сомнительном,  а  потому  и  соглашение  между  нами  опятьтаки   становится
невозможным. Знайте, что мы  направлялись  Европой,  наукой  ее  и  реформой
Петра, но уж отнюдь не духом народа нашего, ибо духа этого мы не встречали и
не обоняли на нашем пути, напротив - оставили его назади и поскорее от  него
убежали. Мы  с  самого  начала  пошли  самостоятельно,  а  вовсе  не  следуя
какому-то  будто  бы  влекущему  инстинкту  народа  русского  ко   всемирной
отзывчивости и к всеединению человечества, -  ну,  одним  словом,  ко  всему
тому, о чем вы теперь столько наговорили.  В  народе  русском,  так  как  уж
пришло время высказаться вполне откровенно, мы по-прежнему видим лишь косную
массу, у которой нам нечему учиться, тормозящую, напротив, развитие России к
прогрессивному лучшему, и которую всю надо пересоздать и переделать, -  если
уж невозможно и нельзя органически, то, по  крайней  мере,  механически,  то
есть попросту заставив ее раз навсегда нас слушаться, во веки веков.
     А чтобы достигнуть сего  послушания,  вот  и  необходимо  усвоить  себе
гражданское устройство точь-в-точь  как  в  европейских  землях,  о  котором
именно теперь пошла речь. Собственно же народ наш нищ и смерд, каким он  был
всегда, и не может иметь ни лица, ни идеи. Вся история  народа  нашего  есть
абсурд, из которого вы до сих пор черт знает что выводили, а смотрели только
мы трезво. Надобно, чтоб такой народ, как наш, - не имел истории, а то,  что
имел под видом истории, должно быть с отвращением забыто  им,  все  целиком.
Надобно, чтоб имело историю лишь одно наше интеллигентное общество, которому
народ должен служить лишь своим трудом и своими силами.
     Позвольте, не беспокойтесь и не кричите: не  закабалить  народ  наш  мы
хотим, говоря о послушании его, о, конечно  нет!  не  выводите,  пожалуйста,
этого: мы гуманны, мы европейцы, вы слишком знаете это.
     Напротив, мы намерены образовать наш народ  помаленьку,  в  порядке,  и
увенчать наше здание, вознеся народ до себя и переделав  его  национальность
уже в иную, какая там сама наступит после образования  его.  Образование  же
его мы оснуем и начнем, с чего сами начали, то есть на  отрицании  им  всего
его прошлого и на проклятии, которому он сам должен  предать  свое  прошлое.
Чуть мы выучим человека из народа грамоте, тотчас же и заставим его  нюхнуть
Европы, тотчас же начнем обольщать его Европой,  ну  хотя  бы  утонченностью
быта, приличий, костюма, напитков, танцев, - словом, заставим его устыдиться
своего прежнего лаптя и квасу, устыдиться своих древних песен, и хотя из них
есть несколько прекрасных и музыкальных, но мы все-таки  заставим  его  петь
рифмованный водевиль, сколь бы вы там ни сердились на это. Одним словом, для
доброй цели мы, многочисленнейшими и всякими средствами, подействуем  прежде
всего на слабые струны характера, как и с нами было, и тогда народ - наш. Он
застыдится своего прежнего и проклянет его. Кто проклянет свое прежнее,  тот
уже наш, -  вот  наша  формула!  Мы  ее  всецело  приложим,  когда  примемся
возносить народ до себя. Если же народ окажется неспособным  к  образованию,
то - "устранить народ". Ибо тогда выставится уже ясно, что  народ  наш  есть
только недостойная, варварская масса, которую надо заставить лишь слушаться.
Ибо что же тут делать: в интеллигенции и в Европе лишь правда, а потому хоть
у вас и восемьдесят миллионов народу (чем вы, кажется, хвастаетесь), но  все
эти миллионы должны прежде всего послужить этой европейской правде, так  как
другой нет и не может быть. Количеством же миллионов нас не  испугаете.  Вот
всегдашний наш вывод, только теперь уж во всей наготе,  и  мы  остаемся  при
нем. Не можем же мы, приняв ваш вывод, толковать вместе с вами, например,  о
таких странных вещах, как le Pravoslaviй и какое-то будто бы особое значение
его. Надеемся, что вы от нас хотя этого-то не потребуете,  особенно  теперь,
когда последнее слово Европы и европейской науки в общем выводе есть атеизм,
просвещенный и гуманный, а мы не можем же не идти за Европой.
     А потому ту половину произнесенной речи, в которой вы высказываете  нам
похвалы, мы, пожалуй, согласимся принять с известными ограничениями,  так  и
быть, сделаем вам эту любезность. Ну, а ту половину, которая относится к вам
и ко всем этим вашим "началам" - уж извините, мы не  можем  принять..."  Вот
какой может быть грустный вывод. Повторяю: я не только не  осмелюсь  вложить
этот вывод в уста тех западников, которые жали мне руку, но и в уста многих,
очень многих, просвещеннейших из них,  русских  деятелей  и  вполне  русских
людей, несмотря на их теории, почтенных и уважаемых русских граждан. Но зато
масса-то, масса-то оторвавшихся и отщепенцев, масса-то вашего западничества,
середина-то, улица-то,  по  которой  влачится  идея,  -  все  эти  смерды-то
"направления" (а их как песку морского), о, там непременно наскажут  в  этом
роде и, может быть, даже уж и насказали. (Nota bene.
     Насчет веры, например, уже было  заявлено  в  одном  издании,  со  всем
свойственным ему остроумием, что цель славянофилов -  это  перекрестить  всю
Европу в православие.) Но  отбросим  мрачные  мысли  и  будем  надеяться  на
передовых представителей нашего европеизма. И если они  примут  хоть  только
половину нашего вывода и наших надежд на них, то честь им и слава и за  это,
и мы встретим их в восторге нашего сердца. Если даже  одну  половину  примут
они, то есть признают  хоть  самостоятельность  и  личность  русского  духа,
законность его бытия и человеколюбивое, всеединящее  его  стремление,  то  и
тогда уже будет почти не о чем спорить, по крайней  мере  из  основного,  из