главного. Тогда действительно моя  речь  послужила  бы  к  основанию  нового
события. Не она сама, повторяю в последний раз, была  бы  событием  (она  не
достойна такого наименования), а великое Пушкинское  торжество,  послужившее
событием нашего единения  -  единения  уже  всех  образованных  и  искренних
русских людей для будущей прекраснейшей цели.


ГЛАВА ВТОРАЯ

     ПУШКИН (ОЧЕРК)  Произнесено  8  июня  в  заседании  Общества  любителей
российской словесности

     "Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть,  единственное  явление
русского духа", - сказал Гоголь.
     Прибавлю от себя: и пророческое. Да, в появлении  его  заключается  для
всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое. Пушкин как  раз  приходит  в
самом начале  правильного  самосознания  нашего,  едва  лишь  начавшегося  и
зародившегося в обществе нашем после целого столетия с петровской реформы, и
появление его  сильно  способствует  освещению  темной  дороги  нашей  новым
направляющим светом.
     В  этом-то  смысле  Пушкин  есть  пророчество  и   указание.   Я   делю
деятельность нашего великого поэта на три  периода.  Говорю  теперь  не  как
литературный критик: касаясь творческой деятельности Пушкина,  я  хочу  лишь
разъяснить мою мысль о пророческом для нас значении его и что я в этом слове
разумею. Замечу, однако же, мимоходом, что периоды деятельности  Пушкина  не
имеют, кажется мне, твердых между собою границ. Начало "Онегина",  например,
принадлежит, по-моему, еще к первому периоду деятельности поэта, а кончается
"Онегин" во втором периоде, когда Пушкин нашел  уже  свои  идеалы  в  родной
земле, восприял и возлюбил их всецело своею  любящею  и  прозорливою  душой.
Принято тоже говорить,  что  в  первом  периоде  своей  деятельности  Пушкин
подражал европейским поэтам, Парни, Андре Шенье и другим, особенно  Байрону.
Да, без сомнения, поэты Европы имели великое влияние на развитие его  гения,
да и сохраняли влияние это во всю его жизнь. Тем не менее даже самые  первые
поэмы Пушкина были не одним лишь подражанием, так что и в них уже выразилась
чрезвычайная  самостоятельность  его  гения.  В   подражаниях   никогда   не
появляется такой самостоятельности страдания и такой  глубины  самосознания,
которые явил Пушкин, например, в "Цыганах" - поэме, которую я всецело отношу
еще  к  первому  периоду  его  творческой  деятельности.  Не  говорю  уже  о
творческой силе и о стремительности, которой не явилось бы столько,  если  б
он только лишь подражал. В типе Алеко, герое поэмы "Цыгане", сказывается уже
сильная и глубокая, совершенно  русская  мысль,  выраженная  потом  в  такой
гармонической полноте в "Онегине", где почти тот же Алеко является уже не  в
фантастическом свете, а в осязаемо реальном и понятном виде. В Алеко  Пушкин
уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в  родной  земле,
того  исторического  русского  страдальца,  столь   исторически   необходимо
явившегося в оторванном  от  народа  обществе  нашем.  Отыскал  же  он  его,
конечно, не у Байрона только. Тип этот верный  и  схвачен  безошибочно,  тип
постоянный и надолго у нас, в нашей Русской земле, поселившийся. Эти русские
бездомные скитальцы продолжают и до сих пор свое скитальчество и еще  долго,
кажется, не исчезнут. И если они не ходят  уже  в  наше  время  в  цыганские
таборы искать у цыган в их диком своеобразном быте своих мировых  идеалов  и
успокоения на лоне природы от сбивчивой и нелепой жизни  нашего  русского  -
интеллигентного общества, то все равно ударяются в социализм,  которого  еще
не было при Алеко, ходят с новою верой на другую  ниву  и  работают  на  ней
ревностно, веруя, как и Алеко, что достигнут в своем фантастическом  делании
целей своих и счастья не только для себя самого, но и всемирного.
     Ибо  русскому  скитальцу  необходимо  именно  всемирное  счастие,  чтоб
успокоиться: дешевле он не примирится, - конечно, пока дело только в теории.
Это все тот же русский человек, только в разное время явившийся.
     Человек этот, повторяю, зародился как раз  в  начале  второго  столетия
после  великой  петровской  реформы,  в   нашем   интеллигентном   обществе,
оторванном  от  народа,  от   народной   силы.   О,   огромное   большинство
интеллигентных русских, и тогда, при Пушкине, как и теперь,  в  наше  время,
служили и служат мирно в чиновниках, в казне или на  железных  дорогах  и  в
банках, или просто наживают разными средствами деньги, или  даже  и  науками
занимаются, читают  лекции  -  и  все  это  регулярно,  лениво  и  мирно,  с
получением жалованья, с игрой в преферанс, безо всякого поползновения бежать
в цыганские таборы или куда-нибудь в  места,  более  соответствующие  нашему
времени.  Много-много  что   полиберальничают   "с   оттенком   европейского
социализма", но которому придан некоторый благодушный русский характер, - но
ведь все это вопрос только времени. Что в том, что один  еще  и  не  начинал
беспокоиться, а другой уже успел дойти до запертой двери  и  об  нее  крепко
стукнулся лбом. Всех в свое время то же самое ожидает,  если  не  выйдут  на
спасительную дорогу смиренного общения с народом. Да пусть и не всех ожидает
это: довольно лишь "избранных", довольно лишь десятой доли забеспокоившихся,
чтоб и остальному огромному большинству не видать  чрез  них  покоя.  Алеко,
конечно, еще не умеет правильно высказать тоски своей:
     у него все это как-то еще отвлеченно, у него  лишь  тоска  по  природе,
жалоба на светское общество, мировые стремления, плач о потерянной где-то  и
кем-то правде, которую  он  никак  отыскать  не  может.  Тут  есть  немножко
Жан-Жака Руссо. В чем эта правда, где и в чем она могла бы явиться  и  когда
именно она потеряна, конечно, он и сам не скажет, но страдает он искренно.
     Фантастический  и  нетерпеливый  человек  жаждет  спасения  пока   лишь
преимущественно от явлений внешних; да так и быть должно: "Правда,  дескать,
где-то вне его может быть, где-то в других землях, европейских, например,  с
их  твердым  историческим  строем,  с  их  установившеюся   общественною   и
гражданскою жизнью". И никогда-то он не  поймет,  что  правда  прежде  всего
внутри его самого, да и как понять ему это: он ведь в  своей  земле  сам  не
свой, он уже целым веком  отучен  от  труда,  не  имеет  культуры,  рос  как
институтка в закрытых стенах, обязанности исполнял странные и безотчетные по
мере принадлежности к тому или другому из четырнадцати классов,  на  которые
разделено образованное русское общество. Он пока  всего  только  оторванная,
носящаяся по воздуху былинка. И он это чувствует и этим  страдает,  и  часто
так мучительно! Ну и что же в том, что, принадлежа, может быть,  к  родовому
дворянству и, даже весьма вероятно, обладая крепостными людьми, он  позволил
себе, по вольности  своего  дворянства,  маленькую  фантазийку  прельститься
людьми, живущими "без закона", и на время стал в цыганском таборе  водить  и
показывать Мишку? Понятно, женщина, "дикая  женщина",  по  выражению  одного
поэта, всего скорее могла подать ему надежду на исход  тоски  его,  и  он  с
легкомысленною, но страстною верой бросается к Земфире: "Вот,  дескать,  где