исход мой, вот где, может быть, мое счастье здесь, на лоне  природы,  далеко
от света, здесь, у людей, у которых нет цивилизации и  законов!"  И  что  же
оказывается: при первом столкновении своем с условиями этой дикой природы он
не выдерживает и обагряет свои руки кровью. Не только для мировой  гармонии,
но даже и для цыган не пригодился несчастный мечтатель, и они выгоняют его -
без отмщения, без злобы, величаво и простодушно:

     Оставь нас, гордый человек;
     Мы дики, нет у нас законов,
     Мы не терзаем, не казним.

     Все это, конечно, фантастично, но "гордый-то человек"  реален  и  метко
схвачен. В первый раз схвачен он у  нас  Пушкиным,  и  это  надо  запомнить.
Именно, именно, чуть не по нем, и он злобно  растерзает  и  казнит  за  свою
обиду или, что даже удобнее, вспомнив о принадлежности  своей  к  одному  из
четырнадцати классов, сам возопиет, может быть  (ибо  случалось  и  это),  к
закону, терзающему и казнящему, и призовет  его,  только  бы  отомщена  была
личная  обида  его.  Нет,  эта  гениальная  поэма  не  подражание!  Тут  уже
подсказывается русское решение вопроса, "проклятого  вопроса",  по  народной
вере и правде: "Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость.
Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве", вот это
решение по народной правде и народному разуму. "Не вне тебя правда, а в тебе
самом; найди себя и себе, подчини  себя  себе,  овладей  собой  -  и  узришь
правду. Не в вещах эта правда, не вне тебя и не за морем гденибудь, а прежде
всего в твоем собственном труде над собою. Победишь себя, усмиришь себя -  и
станешь свободен как никогда и не воображал себе, и начнешь великое дело,  и
других свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь  твоя,  и
поймешь наконец народ свой и святую правду его. Не у цыган и  нигде  мировая
гармония, если ты первый сам ее недостоин, злобен и горд  и  требуешь  жизни
даром, даже и не предполагая, что за нее  надобно  заплатить".  Это  решение
вопроса в поэме Пушкина уже сильно подсказано.
     Еще  яснее  выражено  оно   в   "Евгении   Онегине",   поэме   уже   не
фантастической, но  осязательно  реальной,  в  которой  воплощена  настоящая
русская жизнь с такою творческою силой и с такою законченностию, какой и  не
бывало до Пушкина, да и после его, пожалуй.
     Онегин  приезжает  из  Петербурга  -  непременно  из  Петербурга,   это
несомненно необходимо было в поэме, и Пушкин не мог упустить  такой  крупной
реальной черты в биографии своего героя. Повторяю опять, это тот  же  Алеко,
особенно потом, когда он восклицает в тоске:

     Зачем, как тульский заседатель, Я не лежу в параличе?

     Но теперь, в начале поэмы,  он  пока  еще  наполовину  фат  и  светский
человек, и слишком еще мало жил, чтоб успеть вполне разочароваться в  жизни.
Но и его уже начинает посещать и беспокоить

     Бес благородный скуки тайной.

     В глуши, в сердце своей родины, он конечно не у себя, он не дома. Он не
знает, что ему тут делать, и чувствует себя как бы у себя же в гостях.
     Впоследствии, когда он скитается в тоске по родной земле  и  по  землям
иностранным, он, как человек бесспорно  умный  и  бесспорно  искренний,  еще
более чувствует себя и у чужих себе самому чужим. Правда, и он любит  родную
землю, но ей не доверяет. Конечно, слыхал и об  родных  идеалах,  но  им  не
верит. Верит лишь в полную невозможность какой  бы  то  ни  было  работы  на
родной ниве, а на верующих в эту возможность,  -  и  тогда,  как  и  теперь,
немногих, - смотрит с грустною насмешкой. Ленского он убил просто от хандры,
почем знать, может быть,  от  хандры  по  мировому  идеалу,  -  это  слишком
по-нашему, это вероятно. Не такова Татьяна:
     это тип твердый, стоящий твердо на своей почве. Она глубже  Онегина  и,
конечно,  умнее  его.   Она   уже   одним   благородным   инстинктом   своим
предчувствует, где и в чем правда, что и выразилось в  финале  поэмы.  Может
быть, Пушкин даже лучше бы сделал, если бы назвал свою поэму именем Татьяны,
а не Онегина, ибо бесспорно она главная  героиня  поэмы.  Это  положительный
тип, а не отрицательный, это тип положительной красоты, это апофеоза русской
женщины, и ей предназначил поэт высказать мысль  поэмы  в  знаменитой  сцене
последней встречи Татьяны с Онегиным. Можно даже сказать, что такой  красоты
положительный тип  русской  женщины  почти  уже  и  не  повторялся  в  нашей
художественной литературе - кроме разве образа Лизы  в  "Дворянском  гнезде"
Тургенева. Но манера глядеть свысока сделала то, что Онегин совсем  даже  не
узнал Татьяну, когда встретил ее в первый раз, в глуши,  в  скромном  образе
чистой, невинной девушки, так оробевшей пред ним с первого разу. Он не сумел
отличить в бедной девочке  законченности  и  совершенства  и  действительно,
может быть, принял ее за "нравственный эмбрион".  Это  она-то  эмбрион,  это
после письма-то ее к Онегину! Если есть кто нравственный  эмбрион  в  поэме,
так это, конечно, он сам, Онегин, и это бесспорно. Да и  совсем  не  мог  он
узнать ее: разве он знает душу человеческую? Это  отвлеченный  человек,  это
беспокойный мечтатель  во  всю  его  жизнь.  Не  узнал  он  ее  и  потом,  в
Петербурге, в образе знатной дамы, когда, по  его  же  словам,  в  письме  к
Татьяне, "постигал душой все ее совершенства".  Но  это  только  слова:  она
прошла в его жизни мимо него не узнанная и не оцененная им; в том и трагедия
их романа. О, если бы тогда, в деревне, при первой  встрече  с  нею,  прибыл
туда же из Англии Чайльд-Гарольд или даже, как-нибудь, сам  лорд  Байрон  и,
заметив ее робкую, скромную прелесть, указал бы ему  на  нее,  -  о,  Онегин
тотчас же был бы поражен н удивлен, ибo в этих мировых страдальцах так много
подчас лакейства духовного!  Но  этого  не  случилось,  и  искатель  мировой
гармонии, прочтя ей проповедь и поступив все-таки очень честно, отправился с
мировою тоской своею и с пролитою в глупенькой злости кровью на руках  своих
скитаться по родине, не примечая ее, и, кипя здоровьем и силою, восклицать с
проклятиями:

     Я молод, жизнь во мне крепка, Чего мне ждать, тоска, тоска!

     Это поняла Татьяна. В бессмертных  строфах  романа  поэт  изобразил  ее
посетившею дом этого столь чудного и загадочного еще для нее человека. Я уже
не говорю о художественности, недосягаемой красоте и глубине этих строф. Вот
она в его кабинете, она разглядывает его книги,  вещи,  предметы,  старается
угадать по ним душу его, разгадать свою загадку,  и  "нравственный  эмбрион"
останавливается наконец в раздумье, со  странною  улыбкой,  с  предчувствием
разрешения загадки, и губы ее тихо шепчут: