"Дон-Жуана", и если бы не было подписи Пушкина, вы бы никогда не узнали, что
это написал не испанец. Какие глубокие, фантастические образы в  поэме  "Пир
во время чумы"! Но в этих фантастических образах слышен  гений  Англии;  эта
чудесная песня о чуме героя поэмы, эта песня Мери со стихами:

     Наших деток в шумной школе
     Раздавались голоса,

это  английские  песни,   это   тоска   британского  гения,  его  плач,  его
страдальческое предчувствие своего грядущего. Вспомните странные стихи:

     Однажды странствуя среди долины дикой...

Это почти буквальное переложение первых трех страниц из странной мистической
книги,   написанной   в  прозе,  одного  древнего  английского  религиозного
сектатора,  -  но  разве  это  только переложение? В грустной и восторженной
музыке   этих   стихов  чувствуется  самая  душа  северного  протестантизма,
английского   ересиарха,   безбрежного  мистика,  с  его  тупым,  мрачным  и
непреоборимым  стремлением и со всем безудержем мистического мечтания. Читая
эти  странные  стихи,  вам как бы слышится дух веков реформации, вам понятен
становится  этот  воинственный  огонь  начинавшегося протестантизма, понятна
становится,  наконец, самая история, и не мыслью только, а как будто вы сами
там  были,  прошли  мимо вооруженного стана сектантов, пели с ними их гимны,
плакали  с ними в их мистических восторгах и веровали вместе с ними в то, во
что   они  поверили.  Кстати:  вот  рядом  с  этим  религиозным  мистицизмом
религиозные  же  строфы  из  Корана  или  "Подражания  Корану": разве тут не
мусульманин,  разве  это  не  самый  дух  Корана  и  меч  его,  простодушная
величавость  веры  и  грозная  кровавая  сила  ее?  А вот и древний мир, вот
"Египетские ночи", вот эти земные боги, севшие над народом своим богами, уже
презирающие  гений  народный  и стремления его, уже не верящие в него более,
ставшие  впрямь  уединенными  богами  и  обезумевшие  в отъединении своем, в
предсмертной  скуке  своей  и тоске тешащие себя фантастическими зверствами,
сладострастием  насекомых,  сладострастием  пауковой самки, съедающей своего
самца.   Нет,   положительно   скажу,   не  было  поэта  с  такою  всемирною
отзывчивостью,  как  Пушкин,  и не в одной только отзывчивости тут дело, а в
изумляющей  глубине  ее, а в перевоплощении своего духа в дух чужих народов,
перевоплощении почти совершенном, а потому и чудесном, потому что нигде ни в
каком поэте целого мира такого явления не повторилось. Это только у Пушкина,
и   в   этом   смысле,  повторяю,  он  явление  невиданное  и неслыханное, а
по-нашему,   и   пророческое,  ибо...  ибо  тут-то и выразилась наиболее его
национальная   русская   сила,  выразилась  именно  народность  его  поэзии,
народность   в   дальнейшем  своем  развитии,  народность  нашего  будущего,
таящегося  уже в настоящем, и выразилась пророчески. Ибо что такое сила духа
русской   народности  как  не  стремление  ее  в  конечных  целях  своих  ко
всемирности и ко всечеловечности? Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас
же,  как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое
грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк.
     В самом деле, что такое для нас петровская  реформа,  и  не  в  будущем
только, а даже и в том, что уже было, произошло, что уже явилось воочию? Что
означала для нас эта реформа? Ведь не была же она только для  нас  усвоением
европейских костюмов, обычаев, изобретений и европейской науки. Вникнем, как
дело  было,  поглядим  пристальнее.  Да,  очень   может   быть,   что   Петр
первоначально только в этом смысле и начал производить ее, то есть в  смысле
ближайше утилитарном, но впоследствии, в дальнейшем развитии им своей  идеи,
Петр несомненно повиновался некоторому затаенному чутью, которое влекло его,
в его деле,  к  целям  будущим,  несомненно  огромнейшим,  чем  один  только
ближайший утилитаризм. Так  точно  и  русский  народ  не  из  одного  только
утилитаризма принял реформу, а несомненно  уже  ощутив  своим  предчувствием
почти тотчас же некоторую дальнейшую, несравненно  более  высшую  цель,  чем
ближайший утилитаризм, - ощутив эту цель, опять-таки, конечно, повторяю это,
бессознательно, но, однако же, и непосредственно и вполне жизненно. Ведь  мы
разом устремились  тогда  к  самому  жизненному  воссоединению,  к  единению
всечеловеческому! Мы не враждебно (как, казалось, должно бы было случиться),
а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех
вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти
с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и  примирять
различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу, нам самим только
что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему общечеловеческому воссоединению
со всеми племенами великого арийского рода. Да, назначение русского человека
есть бесспорно всеевропейское и всемирное.
     Стать настоящим русским, стать вполне русским,  может  быть,  и  значит
только  (в  конце  концов,  это  подчеркните)  стать  братом   всех   людей,
всечеловеком, если хотите. О, все это славянофильство и  западничество  наше
есть  одно  только  великое  у  нас  недоразумение,   хотя   исторически   и
необходимое. Для настоящего русского Европа и удел всего великого  арийского
племени так же дороги, как и сама Россия, как и  удел  своей  родной  земли,
потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом  приобретенная,  а  силой
братства и братского стремления нашего к воссоединению людей. Если  захотите
вникнуть в нашу историю после петровской реформы, вы  найдете  уже  следы  и
указания этой мысли, этого мечтания моего, если хотите, в характере  общения
нашего с европейскими племенами, даже в государственной политике нашей. Ибо,
что делала Россия во все эти два века  в  своей  политике,  как  не  служила
Европе, может быть, гораздо  более,  чем  себе  самой?  Не  думаю,  чтоб  от
неумения лишь наших политиков это происходило. О, народы Европы и не  знают,
как они нам дороги! И впоследствии, я верю в это, мы, то есть,  конечно,  не
мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все  до  единого,  что  стать
настоящим русским и будет именно значить:  стремиться  внести  примирение  в
европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в
своей русской  душе,  всечеловечной  и  воссоединяющей,  вместить  в  нее  с
братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и  изречь
окончательное  слово  великой,  общей  гармонии,  братского   окончательного
согласия всех племен по Христову евангельскому закону! Знаю,  слишком  знаю,
что  слова   мои   могут   показаться   восторженными,   преувеличенными   и
фантастическими.  Пусть,  но  я  не  раскаиваюсь,  что  их  высказал.  Этому
надлежало быть высказанным, но особенно теперь, в минуту торжества нашего, в
минуту чествования нашего великого гения, эту именно идею  в  художественной
силе своей воплощавшего. Да и высказывалась уже эта мысль не раз,  я  ничуть
не новое говорю. Главное, все  это  покажется  самонадеянным:  "Это  нам-то,
дескать, нашей-то нищей,  нашей-то  грубой  земле  такой  удел?  Это  нам-то
предназначено в человечестве высказать новое слово?" Что  же,  разве  я  про