Далеко чуть-чуть звонили колокола.
   Николай посмотрел на Эмму и улыбнулся.
   -- Слушайте, то-есть, слушай, -- поправился он. --  Если  бы
не я, то ты верно тоже пошла бы в церковь?
   --  Пошла  бы, -- ответила она. -- Сегодня служба большая. А
ты, должно быть, никогда не ходишь?
   -- Никогда.
   -- Почему? Значит правда, что ты -- коммунист?
   -- Правда, Эмма.
   -- Жаль.
   -- Почему же? Я так только горжусь этим.
   -- А потому, что пропадешь и ты, когда коммунистов разобьют.
А во-вторых -- без веры все-таки очень нехорошо.
   -- Но позволь, -- удивился Николай. -- Во-первых, почему  ты
знаешь,   что   нас  разобьют?  Мы  и  сами  на  этот  счет  не
промахнемся. А во-вторых, мы тоже не совсем без веры.
   -- Какая же у  тебя  вера?  --  засмеялась  она.  --  Уж  не
толстовская ли?
   --  Коммунистическая!  --  горячо ответил Николай. -- Вера в
свое дело, в человеческий разум и  торжество  не  небесного,  а
земного,  нашего  царства -- справедливого труда. А главное, --
вера в свои руки и только в собственные силы, с помощью которых
мы этого достигнем.
   Эмма удивленно посмотрела на него.
   -- О! Да ты -- фанатик.
   -- А ты -- разве нет?
   -- Нет, -- на минуту задумавшись,  уклончиво  ответила  она,
потом хотела еще что-то сказать, но промолчала.
   --  А сознайся, что ведь ты веришь-то больше по привычке? --
немного насмешливо сказал Николай.
   --  А  хотя  бы  и   так,   --   вспыхнув,   ответила   она,
раздосадованная тем, что он так верно ее понял.
   Немного помолчали.
   -- Расскажи мне что-нибудь о Москве, -- примирительным тоном
сказала Эмма. -- Здесь так много разных слухов.
   Николай   начал   довольно   сухо,   но   потом   увлекся  и
разгорячился. Тетка от его рассказа пришла бы в ужас.
   Эмма слушала  внимательно,  но  недоверчивая  и  ироническая
улыбка не сходила с ее губ. Когда же он с жаром стал говорить о
рабочих  и  даже  работницах,  с  оружием  в  руках  защищавших
революцию в Питере, она только спросила:
   -- Но это должно быть в большинстве -- испорченные женщины?
   -- Ты сама испорченная! -- вскричал Николай и быстро  встал,
намереваясь уйти.
   -- Постой, -- мягко взяла она его за руку. -- Не сердись.
   Николай  не  ушел, но сидел молча, -- рассказывать больше не
стал.
   -- Что ты читаешь? -- спросил он, заметив лежавшую на  столе
книжку с розовой закладкой.
   Она  подала ему небольшой томик каких-то рассказов и, как бы
извиняясь, заметила:
   -- Это --  еще  из  маминых.  У  нас  трудно  хорошую  книгу
достать.
   -- Хочешь, я принесу тебе? -- предложил Николай.
   -- Хорошо, принеси, но только не революционную.
   -- Как ты предубеждена, Эмма, -- засмеялся он.
   -- Не предубеждена, а не люблю скучных книг. Да и мама будет
недовольна.
   --  Я  принесу  не  скучную,  а уж относительно мамы -- ладь
сама, как знаешь, кажется, ты ведь уж не ребенок.
   Он встал и добавил:
   -- Ну, а теперь я пойду.
   -- Куда ты пойдешь? -- остановила его Эмма. -- Смотри, какая
темнота. -- Ты по здешним горам и дороги не найдешь.  Ложись  у
нас. Я тебе постелю на веранде.
   Подумав  немного,  Николай  согласился,  но предупредил, что
чуть-свет уйдет, так как должен быть на утренней поверке.
   -- Ты придешь, конечно, к нам на праздник? -- спросила Эмма,
проводив его на веранду.
   -- Приду, если ты не имеешь ничего против.
   -- Не имею, -- улыбнулась она, -- хотя ты и большевик.
   Она повернулась к выходу.
   -- Эмма! -- сказал вдруг что-то вспоминая Николай. -- А  где
твой отчим, Вячеслав Борисович?
   При  свете  колеблющегося  пламени  ему  показалось, что она
чуть-чуть вздрогнула. "Сыро... -- мелькнула у  него  мысль.  --
Какое на ней легонькое платьице!"
   --  Он... уехал. Он скоро вернется, -- торопливо проговорила
Эмма и вышла.
   Николай остался  один.  Раздевшись,  бросился  в  постель  и
спокойно  думал  о  чем-то, докуривая папиросу. Но вскоре глаза
его отяжелели, сомкнулись, и он крепко заснул, держа  окурок  в
руках.


VI.


   Ночь   была  светлая,  лунная.  Сергей  сидел  в  караульном
помещении, -- он  был  разводящим.  Посматривал  валявшийся  на
столике гарнизонный устав, изредка поглядывая на стенные часы.
   --   Сколько   времени?  --  спросил  его,  встряхиваясь  от
невольной дремоты, караульный начальник.
   -- Без десяти час.
   -- Скоро смена.
   -- Да, уже пора будить.
   Он подошел и стал тихонько расталкивать спящих на деревянных
топчанах курсантов.
   Очередная смена быстро поднялась.
   Пошли. Сначала Сергей сменил часового у парадного,  потом  у