Сколько барахла разного навалено. Разве только вон там в  углу,
--  пробормотал  он,  заметивши  под  навесом,  позади каких-то
сломанных ящиков, корзинок и  повозок,  небольшой  бочонок.  Но
дегтя  в  бочонке  не  оказалось,  и он хотел уже вылезать, как
взгляд его упал на маленький блестящий предмет,  валяющийся  на
полу. Он нагнулся и поднял самый обыкновенный, изогнутый в виде
буквы "Г" разрывной капсюль от русской гранаты.
   Владимир  внимательно и подозрительно осмотрелся. Он заметил
под снопом, прислоненной к стене конопли, кольцо  от  небольшой
дверки.
   "Ага"! -- подумал он и, осторожно выбравшись, быстро побежал
к своим.
   --   Что-то   подозрительно!  --  согласились  товарищи,  и,
захвативши винтовки, отправились во двор.
   Они растаскали хлам в стороны, откинули  сноп  и  распахнули
небольшую дверку, должно быть от бывшего курятника.
   -- Эй, кто там?! Выходи!..
   Молчание.
   --  Может  быть  там  никого и нет, -- проговорил Николай и,
наклонивши винтовку, заглянул в темноту.
   Раз!.. два!.. три!.. бахнули  один  за  другим  револьверные
выстрелы, и из двери стремительно бросилась черная фигура.
   Владимир ударил прикладом по голове, а Сергей крепко схватил
за руки. Николай же, покачнувшись, неуверенно ухватился за край
телеги и, не удержавшись, упал, -- он был ранен.
   На  выстрелы  со  всех  сторон  сбежались  курсанты. Бандита
связали, а Николая осторожно перенесли в избу.
   Пойманный нагло смотрел на окружающих. Когда  вывернули  его
карманы,  то в них нашли письмо, приказ и желто-голубой значок.
-- Это был офицер, прежний штабс-капитан, а теперешний  атаман,
-- Горленко.
   Николай  был  тяжело ранен. Пришел фельдшер и установил, что
пуля пробила верхушку правого легкого  и  засела  где-то  возле
лопатки.
   ...   И  когда  у  каменной  стены  церковной  ограды  перед
отделением  курсантов,  хмуро  опустив  головы,  встали  четыре
человека,  Сергей  холодно  и  твердо  произнес  слова  роковой
команды...


   А на другой  день,  после  трехнедельного  скитания,  эшелон
быстро уносил их домой -- в Киев.
   Запыленные,   загоревшие,  с  маршем  прошли  возвратившиеся
курсанты по городу.
   Встреча была устроена торжественная. Даже  начальник  курсов
пробормотал  несколько  приветственных  слов,  поздравляя  их с
благополучным возвращением.
   На следующий день  были  похороны  убитых  товарищей.  Среди
огромного скопления народа Сергей на мгновенье увидел Эмму. Она
внимательно   всматривалась  в  проходящие  ряды  и,  казалось,
кого-то искала.
   Он был в строю и потому сказать ей ничего не мог.


X.


   Николаю сделали операцию и вынули круглую свинцовую пулю.
   -- Эдакая мерзость застряла, -- сказал доктор, взвесивши  ее
на ладонь. -- Сразу видно, что из дрянного револьвера.
   Когда  Сергей  выходил  из курсового лазарета, ему передали,
что его хочет видеть какая-то девушка.
   Он спустился в садик и увидел там Эмму.  По  ее  похудевшему
лицу и по беспокойному взгляду не трудно было догадаться, о чем
она хочет спросить.
   Сергей, не дожидаясь расспросов, рассказал ей все сам.
   -- Ему теперь лучше?
   --  Да...  Вот  что,  -- добавил он немного подумавши, -- вы
приходите дня через три, и мы вместе к нему сходим.
   Эмма ответила благодарным взглядом.
   Здоровье Николая  начало  значительно  улучшаться,  и  через
несколько  дней  он  уже  мог слегка поворачиваться со спины на
бок.
   Эмма пришла, как они условились, -- после строевых  занятий.
У входа в лазарет надели белые халаты и прошли к Николаю.
   -- Мы к тебе сегодня в гости, -- проговорил входя Сергей.
   Николай радостно взглянул на него.
   -- И ты пришла? -- спросил он Эмму.
   -- Пришла, -- смеясь ответила она.
   -- А как же дома?
   По  лицу  Эммы  можно  было  видеть,  что это обстоятельство
теперь беспокоило ее мало.
   Сергей вышел, а они долго и оживленно болтали,  как  хорошие
старые друзья.
   -- Ты изменилась, Эмма, -- заметил Николай.
   -- Может быть, Коля. Я так много думала за последнее время.
   -- О чем?
   --  Обо  всем!  Досадно  становится. Жизнь течет так скучно.
Кругом что-то делается, кипит, а тут -- все одно, все одно и то
же. Помнишь, --  улыбнулась  она,  --  как  ты  на  меня  из-за
петроградских работниц рассердился?
   --  А  зачем  же  ты  тогда  спорила,  -- заговорил он после
некоторого молчания, -- а зачем в церковь... Глупая девочка! --
вдруг закончил он мягко, точно большой человек,  выговаривающий
маленькому ребенку.
   Когда  они  прощались,  то  Николай  крепко  пожал ей руку и
сказал полусерьезно-полушутя:
   -- Думай только больше и глубже и обо всем!
   -- Сначала о тебе, а потом обо всем.
   -- Почему? -- и он мельком поймал ее  глаза.  Она  чуть-чуть