Вот уже три  месяца,  как командир бронедивизиона полковник Александров
не был дома. Вероятно, он был на фронте.
     В  середине  лета  он прислал телеграмму,  в  которой  предложил  своим
дочерям Ольге и Жене остаток каникул провести под Москвой на даче.
     Сдвинув  на   затылок  цветную  косынку  и  опираясь  на  палку  щетки,
насупившаяся Женя стояла перед Ольгой, а та ей говорила:
     -- Я  поехала с  вещами,  а  ты  приберешь  квартиру. Можешь бровями не
дергать и губы  не облизывать. Потом запри дверь. Книги отнеси в библиотеку.
К подругам не  заходи, а отправляйся прямо на вокзал. Оттуда пошли  папе вот
эту телеграмму.  Затем садись в поезд и приезжай на дачу... Евгения, ты меня
должна слушаться. Я твоя сестра...
     -- И я твоя тоже.
     -- Да... но я старше... и, в конце концов, так велел папа.
     Когда  во   дворе  зафырчала  отъезжающая   машина,  Женя  вздохнула  и
оглянулась. Кругом был разор и беспорядок. Она подошла к пыльному зеркалу, в
котором отражался висевший на стене портрет отца.
     Хорошо! Пусть Ольга старше и пока  ее нужно слушаться. Но зато у нее, у
Жени, такие же, как у отца, нос, рот,  брови.  И, вероятно,  такой же, как у
него, будет характер.
     Она туже перевязала косынкой волосы. Сбросила  сандалии.  Взяла тряпку.
Сдернула  со стола  скатерть,  сунула  под  кран  ведро  и,  схватив  щетку,
поволокла к порогу груду мусора.
     Вскоре запыхтела керосинка и загудел примус.
     Пол  был залит  водой. В  бельевом цинковом  корыте  шипела и  лопалась
мыльная пена. А прохожие с улицы удивленно поглядывали на босоногую девчонку
в красном  сарафане, которая,  стоя  на  подоконнике третьего  этажа,  смело
протирала стекла распахнутых окон.


     Грузовик мчался по широкой солнечной дороге. Поставив ноги на чемодан и
опираясь на мягкий узел, Ольга сидела в плетеном кресле. На  коленях  у  нее
лежал рыжий котенок и теребил лапами букет васильков.
     У тридцатого километра их нагнала походная красноармейская мотоколонна.
Сидя на  деревянных скамьях рядами, красноармейцы держали направленные дулом
к небу винтовки и дружно пели.
     При  звуках этой песни  шире распахивались окна и двери в избах.  Из-за
заборов,  из калиток  вылетали  обрадованные  ребятишки.  Они махали руками,
бросали красноармейцам  еще недозрелые  яблоки, кричали вдогонку "ура" и тут
же  затевали бои, сражения,  врубаясь  в  полынь  и  крапиву  стремительными
кавалерийскими атаками.
     Грузовик  свернул  в  дачный  поселок  и  остановился  перед небольшой,
укрытой плющом дачей.
     Шофер с  помощником  откинули борта  и взялись сгружать  вещи, а  Ольга
открыла застекленную террасу.
     Отсюда  был  виден  большой  запущенный  сад.  В  глубине  сада  торчал
неуклюжий двухэтажный сарай, и над крышею  этого сарая развевался  маленький
красный флаг.
     Ольга вернулась к машине. Здесь к ней подскочила бойкая старая  женщина
-- это была соседка,  молочница. Она вызвалась  прибрать дачу, вымыть  окна,
полы и стены.
     Пока  соседка разбирала тазы и  тряпки, Ольга взяла котенка  и прошла в
сад.
     На  стволах обклеванных  воробьями вишен блестела горячая смола. Крепко
пахло смородиной, ромашкой и полынью.  Замшелая крыша сарая  была в дырах, и
из этих дыр  тянулись поверху и  исчезали  в листве деревьев какие-то тонкие
веревочные провода.
     Ольга пробралась через орешник и смахнула с лица паутину.
     Что такое? Красного флага над крышей  уже не было, и там торчала только
палка.
     Тут  Ольга  услышала  быстрый,  тревожный шепот. И вдруг,  ломая  сухие
ветви, тяжелая лестница -- та, что была приставлена к окну чердака сарая, --
с треском полетела вдоль стены и, подминая лопухи, гулко брякнулась о землю.
     Веревочные   провода  над  крышей  задрожали.  Царапнув  руки,  котенок
кувыркнулся   в   крапиву.  Недоумевая,   Ольга  остановилась,  осмотрелась,
прислушалась. Но ни среди зелени,  ни за чужим забором, ни в черном квадрате
окна сарая никого не было ни видно, ни слышно.
     Она вернулась к крыльцу.
     -- Это ребятишки по чужим  садам озоруют, -- объяснила Ольге молочница.
-- Вчера у соседей две яблони обтрясли, сломали грушу.  Такой народ пошел...
хулиганы. Я, дорогая, сына в  Красную  Армию служить проводила. И как пошел,
вина не пил. "Прощай, -- говорит, -- мама". И пошел и засвистел, милый.  Ну,
к  вечеру,  как положено, взгрустнулось, всплакнула. А ночью  просыпаюсь,  и
чудится мне, что по  двору  шныряет кто-то,  шмыгает.  Ну, думаю,  человек я
теперь  одинокий,  заступиться  некому... А  много  ли  мне,  старой,  надо?
Кирпичом по голове стукни -- вот я и готова. Однако бог миловал -- ничего не
украли.  Пошмыгали,  пошмыгали  и  ушли.  Кадка у меня во  дворе  стояла  --
дубовая,  вдвоем не  своротишь,  --  так  ее шагов  на  двадцать  к  воротам
подкатили. Вот и все. А что был за народ, что за люди -- дело темное.


     В сумерки, когда уборка была закончена, Ольга вышла  на крыльцо. Тут из
кожаного футляра бережно достала она белый, сверкающий перламутром аккордеон
-- подарок отца, который он прислал ей ко дню рождения.
     Она положила аккордеон на колени, перекинула ремень через плечо и стала
подбирать музыку к словам недавно услышанной ею песенки:

     Ах, если б только раз
     Мне вас еще увидеть,
     Ах, если б только раз
     И два. и три
     А вы и не поймете
     На быстром самолете,
     Как вас ожидала я до утренней зари
     Да!
     Летчики-пилоты! Бомбы-пулеметы!