Тому худо будет жить.

     А на углу за забором хохотали довольные ребятишки.
     Воткнув в землю палку, притопывая вокруг нее, приплясывая, Сима Симаков
гордо пропел:

     Мы не шайка и не банда,
     Не ватага удальцов,
     Мы веселая команда
     Пионеров-молодцов
     У-ух, ты!

     И, как стайка стрижей, ребята стремительно и бесшумно умчались прочь.
     ...Работы  на сегодня было еще  немало, но,  главное,  сейчас надо было
составить и отослать Мишке Квакину ультиматум.
     Как составляются ультиматумы, этого еще никто не знал, и  Тимур спросил
об этом у дяди.
     Тот объяснил ему, что каждая страна пишет ультиматум  на свой манер, но
в конце для вежливости полагается приписать:
     "Примите, господин министр, уверение в совершеннейшем к Вам почтении".
     Затем  ультиматум  через  аккредитованного  посла  вручается  правителю
враждебной державы.
     Но  это  дело ни  Тимуру, ни  его  команде  не  понравилось  Во-первых,
никакого почтения хулигану Квакину  они передавать не хотели; во-вторых,  ни
постоянного  посла, ни  даже  посланника при  этой шайке у них  не было.  И,
посоветовавшись,  они  решили  отправить ультиматум попроще,  на  манер того
послания  запорожцев к турецкому султану,  которое каждый видел  на картине,
когда читал о том, как смелые казаки боролись с турками, татарами и ляхами.


     За серыми воротами с черно-красной звездой, в  тенистом саду того дома,
что  стоял напротив дачи, где  жили Ольга и Женя,  по песчаной  аллейке  шла
маленькая белокурая девчушка. Ее мать, женщина молодая, красивая, но с лицом
печальным и утомленным, сидела в качалке возле окна, на котором стоял пышный
букет полевых цветов. Перед ней лежала груда распечатанных телеграмм и писем
-- от  родных и от друзей, знакомых и  незнакомых.  Письма и  телеграммы эти
были теплые и ласковые. Они звучали издалека, как лесное эхо, которое никуда
путника не  зовет, ничего не обещает и  все же подбадривает  и  подсказывает
ему, что люди близко и в темном лесу он не одинок.
     Держа куклу кверху ногами, так, что деревянные руки и пеньковые косы ее
волочились по песку, белокурая девочка остановилась перед забором. По забору
спускался раскрашенный, вырезанный из фанеры заяц. Он дергал лапой, тренькая
по   струнам    нарисованной    балалайки,   и   мордочка    у   него   была
грустновато-смешная.
     Восхищенная  таким необъяснимым чудом, равного которому, конечно, и нет
на свете, девочка выронила куклу,  подошла к  забору, и добрый заяц послушно
опустился ей прямо в руки.  А вслед за зайцем  выглянуло лукавое и довольное
лицо Жени.
     Девочка посмотрела на Женю и спросила:
     -- Это ты со мной играешь?
     -- Да, с тобой. Хочешь, я к тебе спрыгну?
     --  Здесь крапива, -- подумав, предупредила девочка. -- И здесь я вчера
обожгла себе руку.
     -- Ничего, -- спрыгивая с забора, сказала Женя, --  я не боюсь. Покажи,
какая  тебя  вчера  обожгла крапива?  Вот  эта?  Ну,  смотри:  я ее вырвала,
бросила, растоптала ногами и на нее плюнула. Давай с тобой играть: ты дерзки
зайца, а я возьму куклу.
     Ольга видела с крыльца террасы, как Женя вертелась около чужого забора,
но она не хотела мешать сестренке, потому что та и так  сегодня  утром много
плакала.  Но,  когда  Женя  полезла  на  забор  и  спрыгнула  в  чужой  сад,
обеспокоенная Ольга вышла из дома, подошла к воротам и открыла калитку. Женя
и девчурка  стояли уже у окна, возле  женщины, и та улыбалась,  когда  дочка
показывала ей, как грустный смешной заяц играет на балалайке.
     По встревоженному лицу Жени женщина  угадала, что вошедшая  в сад Ольга
недовольна.
     -- Вы на  нее не сердитесь, -- негромко сказала Ольге  женщина. --  Она
просто играет  с  моей девчуркой. У нас горе... -- Женщина помолчала.  --  Я
плачу,  а она, --  женщина показала на свою крохотную дочку и тихо добавила:
-- а она и не знает, что ее отца недавно убили на границе.
     Теперь смутилась  Ольга,  а  Женя издалека посмотрела на  нее  горько и
укоризненно.
     --  А я одна, -- продолжала  женщина. -- Мать у меня  в горах, в тайге,
очень далеко, братья в армии, сестер нет.
     Она тронула за плечо подошедшую Женю и, указывая на окно, спросила:
     -- Девочка, этот букет ночью не ты мне на крыльцо положила?
     --  Нет, --  быстро  ответила  Женя.  -- Это не я.  Но  это,  наверное,
кто-нибудь из наших.
     -- Кто? -- И Ольга непонимающе взглянула на Женю.
     -- Я не знаю, -- испугавшись, заговорила Женя, -- это не я. Я ничего не
знаю. Смотрите, сюда идут люди.
     За  воротами послышался шум машины, а  по дорожке  от  калитки шли  два
летчика-командира.
     --  Это ко  мне,  --  сказала  женщина.  -- Они, конечно,  опять  будут
предлагать мне уехать в Крым, на Кавказ, на курорт, в санаторий...
     Оба  командира  подошли,  приложили  руки  к  пилоткам,  и,   очевидно,
расслышав ее последние слова, старший -- капитан -- сказал:
     -- Ни в  Крым,  ни на Кавказ,  ни на курорт, ни в  санаторий. Вы хотели
повидать вашу маму? Ваша мать сегодня поездом выезжает к вам из Иркутска. До
Иркутска она была доставлена на специальном самолете.
     -- Кем? -- радостно и растерянно воскликнула женщина. -- Вами?
     -- Нет, -- ответил летчик-капитан, -- нашими и вашими товарищами.
     Подбежала  маленькая девчурка, смело  посмотрела на пришедших, и видно,
что синяя форма эта ей была хорошо знакома.
     --  Мама,  --  попросила  она, --  сделай мне качели, и  я буду  летать
туда-сюда, туда-сюда. Далеко-далеко, как папа.
     -- Ой, не надо! -- подхватывая и сжимая  дочурку, воскликнула ее  мать.
-- Нет, не улетай так далеко... как твой папа.


     На Малой Овражной, позади  часовни с облупленной росписью, изображавшей