Женя помолчала и опять спросила:
     -- Оля, а кто такой Тимур?
     -- Это  не бог, это  один  царь такой, --  намыливая себе лицо  и руки,
неохотно ответила Ольга, -- злой, хромой, из средней истории.
     -- А если не царь, не злой и не из средней, тогда кто?
     -- Тогда не знаю. Отстань! И на что это тебе Тимур дался?
     -- А на то, что, мне кажется, я очень люблю этого человека.
     -- Кого? -- И Ольга недоуменно подняла покрытое мыльной  пеной лицо. --
Что  ты все  там  бормочешь,  выдумываешь,  не  даешь спокойно умыться!  Вот
погоди, приедет папа, и он в твоей любви разберется.
     -- Что  ж. папа! -- скорбно,  с пафосом воскликнула  Женя. -- Если он и
приедет,  то так  ненадолго.  И  он,  конечно, не  будет обижать одинокого и
беззащитного человека.
     -- Это ты-то одинокая  и беззащитная? -- недоверчиво спросила Ольга. --
Ох, Женька, не знаю я, что ты за человек и в кого только ты уродилась!
     Тогда  Женя опустила  голову  и,  разглядывая свое лицо, отражавшееся в
цилиндре никелированного чайника, гордо и не раздумывая ответила:
     -- В папу. Только. В него. Одного. И больше ни в кого на свете.


     Пожилой  джентльмен, доктор Ф. Г. Колокольчиков, сидел в  своем  саду и
чинил стенные часы.
     Перед ним с унылым выражением лица стоял его внук Коля.
     Считалось, что он помогает дедушке  в работе. На самом же  деле вот уже
целый  час,  как он держал  в руке  отвертку, дожидаясь,  пока дедушке  этот
инструмент понадобится.
     Но  стальная спиральная  пружина, которую  нужно  было  вогнать на свое
место, была упряма, а дедушка был терпелив. И казалось, что конца-края этому
ожиданию не будет. Это было обидно, тем более что из-за соседнего забора вот
уже несколько раз высовывалась вихрастая голова Симы Симакова, человека
     очень расторопного и  сведущего. И этот Сима  Симаков языком, головой и
руками  подавал Коле знаки, столь странные и загадочные, что даже пятилетняя
Колина сестра  Татьянка, которая,  сидя  под липою,  сосредоточенно пыталась
затолкать репей в пасть лениво развалившейся  собаке, неожиданно  завопила и
дернула  дедушку  за штанину, после  чего  голова  Симы  Симакова  мгновенно
исчезла.
     Наконец пружина легла на свое место.
     -- Человек должен  трудиться,  --  поднимая влажный  лоб и  обращаясь к
Коле, наставительно произнес седой джентльмен Ф. Г. Колокольчиков. -- У тебя
же такое лицо, как будто бы я угощаю тебя касторкой. Подай отвертку и возьми
клещи. Труд облагораживает человека.  Тебе же душевного благородства как раз
не  хватает.  Например,  вчера ты съел четыре порции мороженого, а с младшей
сестрой не поделился.
     --  Она  врет,  бессовестная!  -- бросая  на  Татьянку сердитый взгляд,
воскликнул оскорбленный  Коля. -- Три раза я давал ей откусить по  два раза.
Она же пошла на меня  жаловаться  да еще по дороге стянула  с маминого стола
четыре копейки.
     --  А ты ночью  по веревке из  окна лазил, --  не  поворачивая  головы,
хладнокровно ляпнула  Татьянка. -- У  тебя  под  подушкой есть  фонарь. А  в
спальню к нам вчера какой-то хулиган кидал камнем. Кинет да посвистит, кинет
да еще свистнет.
     Дух захватило у Коли Колокольчикова при этих наглых словах бессовестной
Татьянки. Дрожь  пронизала  тело от  головы до пяток. Но, к счастью, занятый
работой дедушка на  такую опасную клевету внимания не обратил или  просто ее
не расслышал. Очень кстати в сад тут вошла с бидонами молочница и, отмеривая
кружками молоко, начала жаловаться:
     -- А  у меня, батюшка Федор Григорьевич, жулики ночью чуть было дубовую
кадку со двора не своротили. А сегодня люди говорят, что чуть свет у меня на
крыше двух человек видели: сидят на трубе, проклятые, и ногами болтают.
     --  То есть как  на трубе?  С  какой же это, позвольте, целью? -- начал
было спрашивать удивленный джентльмен.
     Но тут  со стороны курятника  раздался лязг  и звон.  Отвертка  в  руке
седого джентльмена  дрогнула, и упрямая пружина, вылетев из своего гнезда, с
визгом
     брякнулась о железную крышу. Все, даже Татьянка,  даже  ленивая собака,
разом  обернулись,   не   понимая,  откуда  звон  и  в  чем   дело.  А  Коля
Колокольчиков, не  сказав  ни слова, метнулся,  как  заяц,  через  морковные
грядки и исчез за забором.
     Он  остановился возле коровьего сарая, изнутри которого,  так же как из
курятника, доносились резкие звуки, как будто бы кто-то бил гирей по отрезку
стальной рельсы.  Здесь-то он и  столкнулся с  Симой  Симаковым,  у которого
взволнованно спросил:
     -- Слушай... Я не пойму. Это что?.. Тревога?
     -- Да нет! Это, кажется, по форме номер один позывной сигнал общий.
     Они перепрыгнули через забор, нырнули в дыру ограды парка. Здесь с ними
столкнулся широкоплечий,  крепкий  мальчуган Гейка. Следом подскочил Василий
Ладыгин. Еще и еще кто-то. И  бесшумно, проворно, одними только им знакомыми
ходами они неслись к какой-то цели, на бегу коротко переговариваясь:
     -- Это тревога?
     -- Да нет! Это форма номер один позывной общий.
     -- Какой позывной? Это не  "три  -- стоп",  "три -- стоп". Это какой-то
болван кладет колесом десять ударов кряду.
     -- А вот посмотрим!
     -- Ага, проверим!
     -- Вперед! Молнией!


     А  в  это  время в комнате той  самой  дачи,  где ночевала  Женя, стоял
высокий  темноволосый  мальчуган  лет  тринадцати. На нем были легкие черные
брюки и темно-синяя безрукавка с вышитой красной звездой.
     К  нему подошел седой лохматый старик. Холщовая рубаха  его была бедна.
Широченные  штаны --  в  заплатках. К колену  его  левой  ноги ремнями  была
пристегнута грубая деревяшка. В одной  руке он держал записку, другой сжимал
старый, ободранный револьвер.
     --  "Девочка,  когда  будешь  уходить,   захлопни  крепче   дверь",  --
насмешливо  прочел старик. -- Итак, может быть, ты мне все-таки скажешь, кто
ночевал у нас сегодня на диване?
     -- Одна знакомая девочка, -- неохотно ответил мальчуган. -- Ее без меня
задержала собака.
     --  Вот  и  врешь! --  рассердился  старик. --  Если бы  она  была тебе