Поэма

ТОМ ПЕРВЫЙ 

ГЛАВА ПЕРВАЯ 

     В ворота гостиницы губернского  города  NN  въехала  довольно  красивая
рессорная   небольшая   бричка,   в   какой   ездят   холостяки:   отставные
подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, -
словом, все те, которых называют господами  средней  руки.  В  бричке  сидел
господин, не красавец, но и не  дурной  наружности,  ни  слишком  толст,  ни
слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы  слишком
молод. Въезд его не произвел в городе совершенно  никакого  шума  и  не  был
сопровожден ничем особенным; только два русские мужика,  стоявшие  у  дверей
кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем,
более к экипажу, чем к сидевшему в нем. "Вишь ты, - сказал один  другому,  -
вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то  колесо,  если  б  случилось,  в
Москву или не доедет?" - "Доедет", -  отвечал  другой.  "А  в  Казань-то,  я
думаю, не доедет?" - "В Казань не доедет", - отвечал другой. Этим разговор и
кончился Да еще, когда бричка  подъехала  к  гостинице,  встретился  молодой
человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке  с
покушеньями  на  моду,  из-под  которого  видна  была  манишка,  застегнутая
тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился  назад,
посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть  не  слетевший  от  ветра,  и
пошел своей дорогой.
     Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен  трактирным  слугою,
или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до такой
степени, что даже нельзя было  рассмотреть,  какое  у  него  было  лицо.  Он
выбежал  проворно,  с  салфеткой  в  руке,  -  весь  длинный  и  в   длинном
демикотонном сюртуке со спинкою чуть не на самом затылке, встряхнул волосами
и повел проворно господина  вверх  по  всей  деревянной  галерее  показывать
ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница  была
тоже  известного  рода,  то  есть  именно  такая,  как  бывают  гостиницы  в
губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие  получают  покойную
комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью
в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где  устроивается  сосед,
молчаливый и спокойный человек, но  чрезвычайно  любопытный,  интересующийся
знать о всех подробностях проезжающего. Наружный фасад гостиницы отвечал  ее
внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был  выщекатурен
и оставался в темно-красных  кирпичиках,  еще  более  потемневших  от  лихих
погодных перемен и грязноватых уже  самих  по  себе;  верхний  был  выкрашен
вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками.
В угольной из этих лавочек,  или,  лучше,  в  окне,  помещался  сбитенщик  с
самоваром из красной меди и лицом так  же  красным,  как  самовар,  так  что
издали можно бы подумать, что на окне  стояло  два  самовара,  если  б  один
самовар не был с черною как смоль бородою.
     Пока приезжий  господин  осматривал  свою  комнату,  внесены  были  его
пожитки: прежде  всего  чемодан  из  белой  кожи,  несколько  поистасканный,
показывавший, что был не  в  первый  раз  в  дороге.  Чемодан  внесли  кучер
Селифан,  низенький  человек  в  тулупчике,  и  лакей  Петрушка,  малый  лет
тридцати, в просторном подержанном сюртуке,  как  видно  с  барского  плеча,
малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом.  Вслед  за
чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева с штучными  выкладками
из карельской березы, сапожные колодки и завернутая в синюю  бумагу  жареная
курица. Когда все это было внесено,  кучер  Селифан  отправился  на  конюшню
возиться около лошадей, а  лакей  Петрушка  стал  устроиваться  в  маленькой
передней, очень темной конурке, куда  уже  успел  притащить  свою  шинель  и
вместе с  нею  какой-то  свой  собственный  запах,  который  был  сообщен  и
принесенному вслед за тем мешку с разным лакейским туалетом. В этой  конурке
он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием
тюфяка, убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как
блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.
     Покамест слуги управлялись и  возились,  господин  отправился  в  общую
залу. Какие бывают эти общие залы - всякий проезжающий знает  очень  хорошо:
те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от  трубочного
дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще  более  туземными
купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда  сам-шест  и  сам-сьм
испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая
люстра со множеством висящих стеклышек, которые  прыгали  и  звенели  всякий
раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом,  на
котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу;  те
же картины во всю стену, писанные масляными красками, - словом, все  то  же,
что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа  с
такими  огромными  грудями,  какие  читатель,  верно,  никогда  не  видывал.
Подобная игра природы, впрочем, случается на разных  исторических  картинах,
неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной  раз
даже нашими вельможами, любителями искусств,  накупившими  их  в  Италии  по
совету везших их курьеров. Господин скинул с себя картуз и  размотал  с  шеи
шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками
супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться,  а  холостым  -
наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает, я никогда не носил таких
косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед.  Покамест  ему
подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным  пирожком,
нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких  неделей,  мозги  с
горошком, сосиски с капустой,  пулярка  жареная,  огурец  соленый  и  вечный
слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к  услугам;  покамест  ему  все  это
подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового,
рассказывать всякий вздор - о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь,
и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на  что  половой,  по
обыкновению, отвечал: "О, большой, сударь,  мошенник".  Как  в  просвещенной
Европе, так и в просвещенной  России  есть  теперь  весьма  много  почтенных
людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не  поговорить  с
слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним. Впрочем, приезжий  делал  не
все пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию  расспросил,  кто  в  городе
губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, - словом, не пропустил ни
одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже  не  с
участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет  душ
крестьян, как далеко живет от города, какого  даже  характера  и  как  часто
приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких
болезней  в  их  губернии  -  повальных  горячек,  убийственных   какие-либо