окончили свое  существование?  Если  уж  вам  пришло  этакое,  так  сказать,
фантастическое желание, то с своей стороны я передаю их вам  безынтересно  и
купчую беру на себя.
     Великий упрек был бы историку предлагаемых событий, если бы он  упустил
сказать, что удовольствие одолело  гостя  после  таких  слов,  произнесенных
Маниловым. Как он ни был степенен и рассудителен, но тут  чуть  не  произвел
даже скачок по образцу козла, что, как известно, производится только в самых
сильных порывах радости. Он поворотился так сильно в  креслах,  что  лопнула
шерстяная материя, обтягивавшая подушку; сам Манилов  посмотрел  на  него  в
некотором недоумении. Побужденный  признательностию,  он  наговорил  тут  же
столько благодарностей, что тот смешался, весь покраснел, производил головою
отрицательный жест и наконец уже выразился, что это сущее  ничего,  что  он,
точно, хотел бы доказать чем-нибудь сердечное влечение,  магнетизм  души,  а
умершие души в некотором роде совершенная дрянь.
     - Очень не дрянь, - сказал Чичиков, пожав ему руку. Здесь  был  испущен
очень глубокий вздох. Казалось, он был настроен к  сердечным  излияниям;  не
без чувства и выражения произнес он наконец следующие слова:  -  Если  б  вы
знали, какую услугу оказали сей, по-видимому, дрянью человеку без племени  и
роду! Да и действительно, чего не потерпел я? как барка  какая-нибудь  среди
свирепых волн... Каких гонений, каких преследований не испытал, какого  горя
не вкусил, а за что? за то, что соблюдал  правду,  что  был  чист  на  своей
совести, что подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!.. -  Тут
даже он отер платком выкатившуюся слезу.
     Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго  жали  друг  другу
руку и долго смотрели молча один другому  в  глаза,  в  которых  видны  были
навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки  нашего  героя  и
продолжал жать ее так горячо, что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец,
выдернувши ее потихоньку,  он  сказал,  что  не  худо  бы  купчую  совершить
поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и
стал откланиваться.
     - Как? вы уж хотите ехать? - сказал Манилов, вдруг  очнувшись  и  почти
испугавшись.
     В это время вошла в кабинет Манилова.
     - Лизанька, - сказал Манилов с несколько  жалостливым  видом,  -  Павел
Иванович оставляет нас!
     - Потому что мы надоели Павлу Ивановичу, - отвечала Манилова.
     - Сударыня! здесь, - сказал Чичиков, - здесь, вот где, - тут он положил
руку на сердце, - да, здесь  пребудет  приятность  времени,  проведенного  с
вами! и поверьте, не было бы для меня большего блаженства, как жить  с  вами
если не в одном доме, то по крайней мере в самом ближайшем соседстве.
     -  А  знаете,  Павел  Иванович,  -  сказал  Манилов,   которому   очень
понравилась такая мысль, - как было бы в самом деле  хорошо,  если  бы  жить
этак  вместе,  под  одною  кровлею,  или  под   тенью   какого-нибудь   вяза
пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!..
     - О! это была  бы  райская  жизнь!  -  сказал  Чичиков,  вздохнувши.  -
Прощайте, сударыня! - продолжал он, подходя к ручке Маниловой.  -  Прощайте,
почтеннейший друг! Не позабудьте просьбы!
     - О, будьте уверены! - отвечал Манилов. - Я с вами расстаюсь  не  долее
как на два дни.
     Все вышли в столовую.
     - Прощайте, миленькие малютки! -  сказал  Чичиков,  увидевши  Алкида  и
Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже
не было ни руки, ни носа. - Прощайте, мои крошки. Вы извините меня, что я не
привез вам гостинца, потому что, признаюсь, не знал даже, живете  ли  вы  на
свете, но теперь, как приеду, непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь
саблю?
     - Хочу, - отвечал Фемистоклюс.
     - А  тебе  барабан;  не  правда  ли,  тебе  барабан?  -  продолжал  он,
наклонившись к Алкиду.
     - Парапан, - отвечал шепотом и потупив голову Алкид.
     - Хорошо, а тебе привезу  барабан.  Такой  славный  барабан,  этак  все
будет: туррр... ру... тра-та-та, та-та-та... Прощай, душенька! прощай! - Тут
поцеловал он его в голову и обратился к Манилову и его супруге  с  небольшим
смехом, с какие  обыкновенно  обращаются  к  родителям,  давая  им  знать  о
невинности желаний их детей.
     - Право, останьтесь, Павел Иванович! - сказал Манилов,  когда  уже  все
вышли на крыльцо. - Посмотрите, какие тучи.
     - Это маленькие тучки, - отвечал Чичиков.
     - Да знаете ли вы дорогу к Собакевичу?
     - Об этом хочу спросить вас.
     - Позвольте, я сейчас расскажу вашему кучеру. -
     Тут Манилов с такою же любезностью рассказал дело кучеру и  сказал  ему
даже один раз "вы".
     Кучер, услышав, что нужно  пропустить  два  поворота  и  поворотить  на
третий,  сказал:  "Потрафим,  ваше   благородие",   -   и   Чичиков   уехал,
сопровождаемый  долго  поклонами  и  маханьями  платка  приподымавшихся   на
цыпочках хозяев.
     Манилов долго стоял на крыльце, провожая глазами удалявшуюся бричку,  и
когда она уже совершенно стала не видна, он  все  еще  стоял,  куря  трубку.
Наконец вошел он в комнату, сел на стуле  и  предался  размышлению,  душевно
радуясь, что доставил гостю своему небольшое удовольствие. Потом  мысли  его
перенеслись незаметно к другим предметам и наконец занеслись бог знает куда.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо  было  жить  с
другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку  начал  строиться  у
него мост, потом огромнейший дом с  таким  высоким  бельведером,  что  можно
оттуда видеть даже Москву и там пить  вечером  чай  на  открытом  воздухе  и
рассуждать о каких-нибудь  приятных  предметах.  Потом,  что  они  вместе  с
Чичиковым приехали в какое-то общество в  хороших  каретах,  где  обворожают
всех приятностию обращения, и что будто бы  государь,  узнавши  о  такой  их
дружбе, пожаловал их генералами, и далее, наконец, бог знает что такое, чего
уже он и сам никак не мог  разобрать.  Странная  просьба  Чичикова  прервала
вдруг все его мечтания. Мысль о  ней  как-то  особенно  не  варилась  в  его
голове: как ни переворачивал он ее, но никак не мог изъяснить  себе,  и  все
время сидел он и курил трубку, что тянулось до самого ужина.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ 

     А  Чичиков  в  довольном  расположении  духа  сидел  в  своей   бричке,
катившейся давно по столбовой дороге. Из предыдущей главы уже видно,  в  чем
состоял главный предмет его вкуса и склонностей, а потому не  диво,  что  он