долго тер мылом обе щеки, подперши их извнутри языком; потом, взявши с плеча
трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон полное свое лицо, начав
из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного  слуги.  Потом
надел перед зеркалом манишку,  выщипнул  вылезшие  из  носу  два  волоска  и
непосредственно за тем очутился во фраке брусничного цвета с  искрой.  Таким
образом одевшись, покатился он в собственном экипаже по  бесконечно  широким
улицам, озаренным тощим освещением из  кое-где  мелькавших  океан.  Впрочем,
губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; коляска с  фонарями,
перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали  -  словом,  все  как
нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить  глаза,  потому
что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный.  Все  было  залито
светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и  кучами  там  и  там,  как
носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета,  когда
старая ключница рубит и делит  его  на  сверкающие  обломки  перед  открытым
окном; дети все глядят, собравшись вокруг,  следя  любопытно  за  движениями
жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким
воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и,  пользуясь  подслеповатостию
старухи  и  солнцем,  беспокоящим  глаза  ее,  обсыпают  лакомые  куски  где
вразбитную, где густыми кучами Насыщенные  богатым  летом,  и  без  того  на
всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с  тем,  чтобы
есть, но чтобы только показать себя, пройтись  взад  и  вперед  по  сахарной
куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать  ими  у
себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя
над головою, повернуться  и  опять  улететь,  и  опять  прилететь  с  новыми
докучными эскадронами. Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под
руку губернатором, который представил  его  тут  же  губернаторше.  Приезжий
гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма  приличный
для человека средних лет, имеющего чин  не  слишком  большой  и  не  слишком
малый. Когда установившиеся пары танцующих  притиснули  всех  к  стене,  он,
заложивши руки назад, глядел на них минуты  две  очень  внимательно.  Многие
дамы были хорошо одеты и по  моде,  другие  оделись  во  что  бог  послал  в
губернский город.  Мужчины  здесь,  как  и  везде,  были  двух  родов:  одни
тоненькие, которые все увивались около дам; некоторые  из  них  были  такого
рода, что с трудом можно было отличить их от  петербургских,  имели  так  же
весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или  просто  благовидные,
весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так  же
говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой  род
мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть  не  так  чтобы
слишком толстые, однако ж и  не  тонкие.  Эти,  напротив  того,  косились  и
пятились от дам и посматривали только по  сторонам,  не  расставлял  ли  где
губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица  у  них  были  полные  и
круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват,  волос  они  на
голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер "черт меня побери", как
говорят французы, - волосы у них были или низко подстрижены, или  прилизаны,
а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были  почетные  чиновники  в
городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои,  нежели
тоненькие. Тоненькие  служат  больше  по  особенным  поручениям  или  только
числятся и виляют туда  и  сюда;  их  существование  как-то  слишком  легко,
воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных  мест,
а все прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей
место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска  они
не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках
благодать божия. У тоненького в три года  не  остается  ни  одной  души,  не
заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь -  и  явился  где-нибудь  в
конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом  конце  другой  дом,
потом близ города деревенька,  потом  и  село  со  всеми  угодьями.  Наконец
толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет
службу,  перебирается  и  делается  помещиком,  славным   русским   барином,
хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники
спускают, по русскому обычаю, на  курьерских  все  отцовское  добро.  Нельзя
утаить, что почти такого рода размышления  занимали  Чичикова  в  то  время,
когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что  он  наконец
присоединился к толстым, где встретил почти все знакомые лица:  прокурора  с
весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым  глазом  так,
как будто бы говорил: "Пойдем, брат, в другую комнату,  там  я  тебе  что-то
скажу",  -  человека,  впрочем,  серьезного  и  молчаливого;   почтмейстера,
низенького человека, но остряка  и  философа;  председателя  палаты,  весьма
рассудительного и любезного человека, - которые все приветствовали его,  как
старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем,
не без приятности. Тут же познакомился он с весьма обходительным  и  учтивым
помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем,  который  с
первого раза ему наступил на ногу, сказавши: "Прошу прощения".  Тут  же  ему
всунули карту на вист, которую он принял с таким же вежливым  поклоном.  Они
сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина.  Все  разговоры  совершенно
прекратились,  как  случается  всегда,  когда  наконец   предаются   занятию
дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки  карты,
тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию,  покрыл  нижнею  губою
верхнюю и сохранил такое положение во все время игры. Выходя  с  фигуры,  он
ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама:  "Пошла,  старая
попадья!",  если  же  король:  "Пошел,  тамбовский  мужик!"  А  председатель
приговаривал: "А я его по усам! А я ее по усам!" Иногда при  ударе  карт  по
столу вырывались выражения: "А! была не была, не с чего, так с  бубен!"  Или
же просто восклицания:  "черви!  червоточина!  пикенция!"  или:  "пикендрас!
пичурущух!  пичура!"  и  даже  просто:   "пичук!"   -   названия,   которыми
перекрестили они масти в своем обществе.  По  окончании  игры  спорили,  как
водится, довольно  громко.  Приезжий  наш  гость  также  спорил,  но  как-то
чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем  приятно
спорил. Никогда он не говорил: "вы пошли", но: "вы изволили пойти", "я  имел
честь покрыть вашу двойку" и тому подобное.  Чтобы  еще  более  согласить  в
чем-нибудь своих противников, он всякий раз подносил им всем свою серебряную
с финифтью табакерку, на дне которой заметили две  фиалки,  положенные  туда
для запаха. Внимание приезжего особенно заняли помещики Манилов и Собакевич,
о которых было упомянуто выше. Он тотчас же осведомился о них, отозвавши тут
же несколько в сторону председателя и почтмейстера. Несколько  вопросов,  им
сделанных,   показали   в   госте   не   только   любознательность,   но   и
основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у  каждого  из  них
душ  крестьян  и  в  каком  положении  находятся  их  имения,  а  потом  уже
осведомился, как имя и отчество.  В  немного  времени  он  совершенно  успел
очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой,  имевший  глаза
сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без