памяти. Он очень долго жал ему руку и просил убедительно сделать  ему  честь
своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было  только  пятнадцать
верст от городской заставы. На что Чичиков  с  весьма  вежливым  наклонением
головы и искренним пожатием руки отвечал, что он не только с большою  охотою
готов это исполнить, но даже почтет за  священнейший  долг.  Собакевич  тоже
сказал несколько лаконически: "И ко мне прошу", - шаркнувши ногою, обутою  в
сапог  такого  исполинского  размера,  которому  вряд  ли  где  можно  найти
отвечающую ногу, особливо  в  нынешнее  время,  когда  и  на  Руси  начинают
выводиться богатыри.
     На другой день Чичиков отправился на обед и  вечер  к  полицеймейстеру,
где с трех часов после обеда засели в вист и играли до двух часов ночи. Там,
между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет тридцати,
разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить "ты".  С
полицеймейстером  и  прокурором  Ноздрев  тоже  был  на  "ты"  и   обращался
по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор
чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти  за  всякою
картою,  с  которой  он  ходил.  На  другой  день  Чичиков  провел  вечер  у
председателя палаты, который  принимал  гостей  своих  в  халате,  несколько
замасленном, и в том  числе  двух  каких-то  дам.  Потом  был  на  вечере  у
вице-губернатора, на  большом  обеде  у  откупщика,  на  небольшом  обеде  у
прокурора, который, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни, данной
городским главою, которая тоже стоила  обеда.  Словом,  ни  одного  часа  не
приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу приезжал  он  с  тем  только,
чтобы заснуть. Приезжий во всем как-то  умел  найтиться  и  показал  в  себе
опытного светского человека. О чем  бы  разговор  ни  был,  он  всегда  умел
поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он  говорил  и  о  лошадином
заводе; говорили ли о хороших собаках, и  здесь  он  сообщал  очень  дельные
замечания;  трактовали  ли  касательно  следствия,  произведенного  казенною
палатою, - он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки;  было  ли
рассуждение о бильярдной игре - и в бильярдной игре  не  давал  он  промаха;
говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень  хорошо,  даже
со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в  горячем  вине  знал  он
прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них  он  судил  так,  как
будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно, что  он  все
это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать  себя.  Говорил
ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти,
был очень порядочный человек. Все чиновники были  довольны  приездом  нового
лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор
- что он дельный человек;  жандармский  полковник  говорил,  что  он  ученый
человек;  председатель  палаты  -  что  он  знающий  и  почтенный   человек;
полицеймейстер - что он почтенный и любезный человек; жена полицеймейстера -
что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам  Собакевич,  который
редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из
города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле  худощавой  жены
своей,  сказал  ей:  "Я,  душенька,  был  у  губернатора  на  вечере,  и   у
полицеймейстера  обедал,  и  познакомился  с  коллежским  советником  Павлом
Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!" На что супруга отвечала:  "Гм!"-
и толкнула его ногою.
     Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в  городе,  и
оно  держалось  до  тех  пор,  покамест  одно  странное  свойство  гостя   и
предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро
узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города.

ГЛАВА ВТОРАЯ 

     Уже  более  недели  приезжий  господин  жил  в  городе,  разъезжая   по
вечеринкам и обедам и таким образом проводя, как  говорится,  очень  приятно
время. Наконец он  решился  перенести  свои  визиты  за  город  и  навестить
помещиков Манилова и Собакевича, которым  дал  слово.  Может  быть,  к  сему
побудила его другая,  более  существенная  причина,  дело  более  серьезное,
близшее к сердцу... Но обо всем этом читатель узнает  постепенно  и  в  свое
время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень
длинную, имеющую после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения  к
концу, венчающему дело. Кучеру Селифану отдано было приказание  рано  поутру
заложить лошадей в известную  бричку;  Петрушке  приказано  было  оставаться
дома, смотреть за  комнатой  и  чемоданом.  Для  читателя  будет  не  лишним
познакомиться с сими двумя крепостными людьми нашего героя.  Хотя,  конечно,
они лица не так  заметные,  и  то,  что  называют  второстепенные  или  даже
третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на  них  утверждены  и
разве кое-где касаются и легко зацепляют их, - но  автор  любит  чрезвычайно
быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам  человек
русский, хочет быть аккуратен, как немец.  Это  займет,  впрочем,  не  много
времени и места, потому что  не  много  нужно  прибавить  к  тому,  что  уже
читатель знает, то есть что Петрушка ходил в  несколько  широком  коричневом
сюртуке с барского плеча и имел по обычаю людей своего звания, крупный нос и
губы. Характера он был больше молчаливого,  чем  разговорчивого;  имел  даже
благородное побуждение к  просвещению,  то  есть  чтению  книг,  содержанием
которых не  затруднялся:  ему  было  совершенно  все  равно,  похождение  ли
влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, - он все читал  с  равным
вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от нее бы  не  отказался.  Ему
нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать,
процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь  слово,
которое иной раз черт знает что и значит. Это  чтение  совершалось  более  в
лежачем положении в передней, на кровати и на тюфяке, сделавшемся от  такого
обстоятельства убитым и тоненьким, как лепешка. Кроме страсти к  чтению,  он
имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты:
спать не раздеваясь, так, как есть, в том же  сюртуке,  и  носить  всегда  с
собою  какой-то  свой  особенный   воздух,   своего   собственного   запаха,
отзывавшийся несколько жилым покоем, так  что  достаточно  было  ему  только
пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле  комнате,
да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате  лет
десять жили люди.  Чичиков,  будучи  человек  весьма  щекотливый  и  даже  в
некоторых случаях привередливый, потянувши  к  себе  воздух  на  свежий  нос
поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: "Ты,  брат,
черт тебя знает, потеешь, что ли. Сходил бы ты хоть в баню". На что Петрушка
ничего не отвечал  и  старался  тут  же  заняться  какие-нибудь  делом;  или
подходил  с  плеткой  к  висевшему  барскому  фраку,  или  просто   прибирал
что-нибудь. Что думал он в то время, когда молчал, - может быть, он  говорил
про себя: "И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и
то же", - бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в