то время, барин ему дает наставление. Итак, вот  что  на  первый  раз  можно
сказать о Петрушке. Кучер Селифан был совершенно другой человек... Но  автор
весьма совестится занимать так долго читателей людьми низкого  класса,  зная
по опыту, как неохотно  они  знакомятся  с  низкими  сословиями.  Таков  уже
русский человек: страсть сильная зазнаться с  тем,  который  бы  хотя  одним
чином был его повыше, и шапочное знакомство с графом  или  князем  для  него
лучше всяких тесных дружеских отношений.  Автор  даже  опасается  за  своего
героя, который только коллежский советник. Надворные советники, может  быть,
и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к  чинам  генеральским,
те, бог весть, может быть, даже бросят один из тех  презрительных  взглядов,
которые бросаются гордо человеком на все, что ни  пресмыкается  у  ног  его,
или, что еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора  невниманием.
Но как ни прискорбно то и другое, а все,  однако  ж,  нужно  возвратиться  к
герою. Итак, отдавши нужные приказания  еще  с  вечера,  проснувшись  поутру
очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось
только по воскресным дням, - а в тот день случись воскресенье, -  выбрившись
таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости  и
лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и  потом  шинель  на  больших
медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку  то  с  одной,  то  с
другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку. С  громом  выехала  бричка
из-под ворот гостиницы на  улицу.  Проходивший  поп  снял  шляпу,  несколько
мальчишек в замаранных рубашках протянули руки, приговаривая: "Барин,  подай
сиротиньке!"  Кучер,  заметивши,  что  один  из  них  был  большой   охотник
становиться на запятки, хлыснул  его  кнутом,  и  бричка  пошла  прыгать  по
камням. Не без радости был вдали узрет полосатый шлагбаум,  дававший  знать,
что мостовой, как и всякой другой муке, будет скоро конец; и  еще  несколько
раз ударившись довольно крепко головою в кузов, Чичиков понесся  наконец  по
мягкой земле. Едва только ушел назад город, как уже пошли писать, по  нашему
обычаю, чушь и дичь по  обеим  сторонам  дороги:  кочки,  ельник,  низенькие
жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых,  дикий  вереск  и  тому
подобный вздор. Попадались вытянутые по шнурку деревни,  постройкою  похожие
на старые складенные дрова, покрытые серыми крышами  с  резными  деревянными
под ними украшениями в виде висячих шитых  узорами  утиральников.  Несколько
мужиков, по обыкновению, зевали, сидя  на  лавках  перед  воротами  в  своих
овчинных тулупах. Бабы с толстыми лицами и перевязанными грудями смотрели из
верхних окон; из нижних глядел теленок  или  высовывала  слепую  морду  свою
свинья. Словом, виды известные. Проехавши пятнадцатую версту,  он  вспомнил,
что здесь, по словам Манилова, должна быть его деревня,  но  и  шестнадцатая
верста пролетела мимо, а деревни все не было видно, и если бы не два мужика.
попавшиеся навстречу, то вряд ли бы довелось им потрафить на лад. На вопрос,
далеко ли деревня Заманиловка, мужики сняли шляпы, и  один  из  них,  бывший
поумнее и носивший бороду клином, отвечал:
     - Маниловка, может быть, а не Заманиловка?
     - Ну да, Маниловка.
     - Маниловка! а как проедешь еще одну версту, так вот тебе, то есть, так
прямо направо.
     - Направо? - отозвался кучер.
     - Направо, - сказал мужик. - Это  будет  тебе  дорога  в  Маниловку;  а
Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвание Маниловка,  а
Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом,  каменный,  в  два
этажа, господский дом, в котором, то есть, живет сам господин. Вот это  тебе
и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не было.
     Поехали отыскивать Маниловку. Проехавши две версты,  встретили  поворот
на проселочную дорогу, но уже и  две,  и  три,  и  четыре  версты,  кажется,
сделали, а каменного дома в два этажа все еще не  было  видно.  Тут  Чичиков
вспомнил, что если приятель приглашает к себе в деревню за пятнадцать верст,
то значит, что к ней есть верных тридцать. Деревня Маниловка немногих  могла
заманить своим местоположением. Дом господский стоял одиночкой  на  юру,  то
есть на возвышении, открытом всем ветрам, какие  только  вздумается  подуть;
покатость горы, на которой он стоял, была одета подстриженным дерном. На ней
были разбросаны по-английски две-три  клумбы  с  кустами  сиреней  и  желтых
акаций;  пять-шесть  берез  небольшими   купами   кое-где   возносили   свои
мелколистные жиденькие вершины. Под  двумя  из  них  видна  была  беседка  с
плоским зеленым куполом, деревянными голубыми колоннами  и  надписью:  "Храм
уединенного размышления"; пониже пруд, покрытый зеленью, что, впрочем, не  в
диковинку в аглицких садах русских помещиков. У подошвы этого возвышения,  и
частию по самому скату, темнели вдоль и поперек серенькие бревенчатые  избы,
которые герой наш, неизвестно по каким причинам,  в  ту  ж  минуту  принялся
считать и насчитал более двухсот; нигде между  ними  растущего  деревца  или
какой-нибудь зелени; везде глядело только  одно  бревно.  Вид  оживляли  две
бабы, которые, картинно подобравши платья и  подтыкавшись  со  всех  сторон,
брели по колени в пруде, влача за два деревянные кляча  изорванный  бредень,
где видны были два запутавшиеся рака и  блестела  попавшаяся  плотва;  бабы,
казались, были между собою в ссоре и за что-то  перебранивались.  Поодаль  в
стороне темнел каким-то скучно-синеватым цветом  сосновый  лес.  Даже  самая
погода весьма кстати прислужилась: день был не то ясный, не  то  мрачный,  а
какого-то светло-серого  цвета,  какой  бывает  только  на  старых  мундирах
гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого по
воскресным дням.  Для  пополнения  картины  не  было  недостатка  в  петухе,
предвозвестнике переменчивой погоды, который,  несмотря  на  то  что  голова
продолблена была до самого мозгу носами других петухов  по  известным  делам
волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными,
как старые рогожки. Подъезжая ко двору, Чичиков заметил  на  крыльце  самого
хозяина, который стоял в зеленом шалоновом сюртуке, приставив руку ко лбу  в
виде зонтика над глазами, чтобы рассмотреть получше подъезжавший экипаж.  По
мере того как бричка близилась к  крыльцу,  глаза  его  делались  веселее  и
улыбка раздвигалась более и более.
     - Павел Иванович! - вскричал  он  наконец,  когда  Чичиков  вылезал  из
брички. - Насилу вы таки нас вспомнили!
     Оба приятеля очень крепко поцеловались, и Манилов увел своего  гостя  в
комнату. Хотя время,  в  продолжение  которого  они  будут  проходить  сени,
переднюю и столовую, несколько  коротковато,  но  попробуем,  не  успеем  ли
как-нибудь им воспользоваться и сказать кое-что о хозяине дома. Но тут автор
должен признаться, что подобное  предприятие  очень  трудно.  Гораздо  легче
изображать характеры большого размера: там просто бросай краски со всей руки
на полотно, черные палящие глаза нависшие брови, перерезанный морщиною  лоб,
перекинутый через плечо черный или алый, как огонь, плащ - и портрет  готов;
но вот эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень  похожи
между собою, а между тем как приглядишься, увидишь  много  самых  неуловимых
особенностей, - эти господа  страшно  трудны  для  портретов.  Тут  придется