проснувшись в девятом часу утра, поджидал самовара и пил чай.
     - Послушай, любезный! сколько у нас умерло  крестьян  с  тех  пор,  как
подавали ревизию?
     - Да как сколько? Многие умирали с тех пор, - сказал  приказчик  и  при
этом икнул, заслонив рот слегка рукою, наподобие щитка.
     - Да, признаюсь, а сам так думал, - подхватил Манилов, - именно,  очень
многие умирали! - Тут он оборотился к Чичикову  и  прибавил  еще:  -  Точно,
очень многие.
     - А как, например, числом? - спросил Чичиков.
     - Да, сколько числом? - подхватил Манилов.
     - Да как сказать числом? Ведь неизвестно, сколько умирало, их никто  не
считал.
     - Да,  именно,  -  сказал  Манилов,  обратясь  к  Чичикову,  -  я  тоже
предполагал, большая смертность; совсем неизвестно, сколько умерло.
     - Ты, пожалуйста, их перечти, - сказал Чичиков, -  и  сделай  подробный
реестрик всех поименно.
     - Да, всех поименно, - сказал Манилов.
     Приказчик сказал: "Слушаю!" - и ушел.
     - А для какие причин вам это  нужно?  -  спросил  по  уходе  приказчика
Манилов.
     Этот вопрос, казалось, затруднил гостя, в лице его показалось  какое-то
напряженное выражение, от которого он даже покраснел,  -  напряжение  что-то
выразить, не совсем покорное словам. И в самом деле, Манилов наконец услышал
такие  странные  и  необыкновенные  вещи,  какие  еще  никогда  не   слыхали
человеческие уши.
     - Вы спрашиваете, для каких причин?  причины  вот  какие:  я  хотел  бы
купить крестьян... - сказал Чичиков, заикнулся и не кончил речи.
     - Но позвольте спросить вас, - сказал Манилов, - как желаете вы  купить
крестьян: с землею или просто на вывод, то есть без земли?
     - Нет, я не то чтобы совершенно крестьян, - сказал Чичиков, -  я  желаю
иметь мертвых...
     -  Как-с?  извините...  я  несколько  туг  на  ухо,   мне   послышалось
престранное слово...
     - Я полагаю приобресть  мертвых,  которые,  впрочем,  значились  бы  по
ревизии как живые, - сказал Чичиков.
     Манилов выронил тут же чубук с трубкою на пол и как разинул рот, так  и
остался с разинутым ртом  в  продолжение  нескольких  минут.  Оба  приятеля,
рассуждавшие о приятностях дружеской жизни, остались недвижимы, вперя друг в
друга глаза, как те портреты, которые вешались в старину один против другого
по обеим сторонам  зеркала.  Наконец  Манилов  поднял  трубку  с  чубуком  и
поглядел снизу ему в лицо, стараясь высмотреть, не видно ли какой усмешки на
губах его, не пошутил ли он; но ничего не было видно такого, напротив,  лицо
даже казалось степеннее обыкновенного; потом подумал,  не  спятил  ли  гость
как-нибудь невзначай с ума, и со страхом посмотрел на  него  пристально;  но
глаза гостя были совершенно ясны, не было в них дикого,  беспокойного  огня,
какой бегает в глазах сумасшедшего человека, все было прилично и в  порядке.
Как ни придумывал Манилов, как ему быть и что ему сделать, но ничего другого
не мог придумать, как только выпустить изо рта оставшийся дым  очень  тонкой
струею.
     - Итак, я бы желал  знать,  можете  ли  вы  мне  таковых,  не  живых  в
действительности, но живых относительно законной формы,  передать,  уступить
или как вам заблагорассудится лучше?
     Но Манилов так сконфузился и смешался, что только смотрел на него
     - Мне кажется, вы затрудняетесь?.. - заметил Чичиков.
     - Я?.. нет, я не то, - сказал  Манилов,  -  но  я  не  могу  постичь...
извините... я, конечно,  не  мог  получить  такого  блестящего  образования,
какое, так сказать,  видно  во  всяком  вашем  движении;  не  имею  высокого
искусства выражаться... Может быть, здесь... в этом, вами сейчас  выраженном
изъяснении... скрыто другое... Может быть, вы изволили  выразиться  так  для
красоты слога?
     - Нет, - подхватил Чичиков, - нет, я разумею предмет таков как есть, то
есть те души, которые, точно, уже умерли.
     Манилов совершенно растерялся. Он  чувствовал,  что  ему  нужно  что-то
сделать, предложить вопрос, а какой вопрос  -  черт  его  знает.  Кончил  он
наконец тем, что выпустил опять дым, но только уже не ртом, а  чрез  носовые
ноздри.
     - Итак, если  нет  препятствий,  то  с  богом  можно  бы  приступить  к
совершению купчей крепости, - сказал Чичиков.
     - Как, на мертвые души купчую?
     - А, нет! - сказал Чичиков. - Мы напишем, что они живы, так, как  стоит
действительно в ревизской  сказке.  Я  привык  ни  в  чем  не  отступать  от
гражданских законов, хотя за это и  потерпел  на  службе,  но  уж  извините:
обязанность для меня дело священное, закон - я немею пред законом.
     Последние слова понравились Манилову, но в толк самого дела он все-таки
никак не вник и вместо ответа принялся насасывать свой чубук так сильно, что
тот начал наконец хрипеть, как фагот. Казалось, как будто он хотел  вытянуть
из него мнение относительно такого  неслыханного  обстоятельства;  но  чубук
хрипел и больше ничего.
     - Может быть, вы имеете какие-нибудь сомнения?
     -  О!  помилуйте,  ничуть.  Я  не  насчет  того  говорю,   чтобы   имел
какое-нибудь,  то  есть,  критическое  предосуждение  о  вас.  Но  позвольте
доложить, не будет ли это предприятие или,  чтоб  еще  более,  так  сказать,
выразиться, негоция,  -  так  не  будет  ли  эта  негоция  несоответствующею
гражданским постановлениям и дальнейшим видам России?
     Здесь Манилов, сделавши некоторое  движение  головою,  посмотрел  очень
значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах  лица  своего  и  сжатых
губах такое глубокое выражение, какого, может быть,  и  не  видано  было  на
человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра,  да
и то в минуту самого головоломного дела.
     Но Чичиков сказал просто, что подобное предприятие, или негоция,  никак
не будет несоответствующею гражданским  постановлениям  и  дальнейшим  видам
России, а чрез минуту потом прибавил, что казна  получит  даже  выгоды,  ибо
получит законные пошлины.
     - Так вы полагаете?..
     - Я полагаю, что это будет хорошо.
     - А, если хорошо, это другое дело: я  против  этого  ничего,  -  сказал
Манилов и совершенно успокоился.
     - Теперь остается условиться в цене.
     - Как в цене? - сказал  опять  Манилов  и  остановился.  -  Неужели  вы
полагаете, что я стану брать  деньги  за  души,  которые  в  некотором  роде