почувствовал,  что  у  него  нет  голоса,  силился  пошевельнуться,  сделать
какое-нибудь движенье - не движутся  члены.  С  раскрытым  ртом  и  замершим
дыханьем смотрел он на этот  страшный  фантом  высокого  роста,  в  какой-то
широкой азиатской рясе, и ждал, что станет он делать.  Старик  сел  почти  у
самых ног его и вслед за тем что-то вытащил из-под складок  своего  широкого
платья. Это был мешок. Старик  развязал  его  и,  схвативши  за  два  конца,
встряхнул: с глухим звуком упали на  пол  тяжелые  свертки  в  виде  длинных
столбиков; каждый был завернут в синюю бумагу, и на каждом было  выставлено:
"1000 червонных". Высунув свои длинные костистые руки  из  широких  рукавов,
старик начал разворачивать свертки. Золото  блеснуло.  Как  ни  велико  было
тягостное чувство и обеспамятевший страх художника, но он  вперился  весь  в
золото,  глядя  неподвижно,  как  оно  разворачивалось  в  костистых  руках,
блестело, звенело тонко и глухо и заворачивалось вновь. Тут заметил он  один
сверток, откатившийся подалее от  других,  у  самой  ножки  его  кровати,  в
головах у него. Почти судорожно схватил он его и, полным страха, смотрел, не
заметит ли старик. Но старик был,  казалось,  очень  занят.  Он  собрал  все
свертки свои, уложил их снова в мешок и, не  взглянувши  на  него,  ушел  за
ширмы. Сердце билось сильно у Чарткова, когда он услышал, как раздавался  по
комнате шелест удалявшихся шагов. Он сжимал покрепче сверток  свой  в  руке,
дрожа всем телом за него, и вдруг услышал, что  шаги  вновь  приближаются  к
ширмам, - видно, старик вспомнил, что недоставало одного свертка. И вот - он
глянул к нему вновь за ширмы. Полный отчаяния, стиснул он всею силою в  руке
своей  сверток,  употребил  все  усилие  сделать  движенье,  вскрикнул  -  и
проснулся.
     Холодный пот облил его всего; сердце его билось так сильно, как  только
можно было биться; грудь была так стеснена, как будто хотело улететь из  нее
последнее дыханье. "Неужели это был сон?" - сказал он,  взявши  себя  обеими
руками за голову; но страшная живость явленья не  была  похожа  на  сон.  Он
видел, уже пробудившись, как старик ушел в рамки, мелькнула  даже  пола  его
широкой одежды, и рука его чувствовала ясно, что держала за минуту пред  сим
какую-то тяжесть. Свет месяца озарял комнату, заставляя выступатъ из  темных
углов ее где холст, где гипсовую руку, где оставленную на стуле  драпировку,
где панталоны и нечищенные сапоги. Тут только заметил он,  что  не  лежит  в
постели, а стоит на ногах прямо перед портретом. Как он добрался сюда  -  уж
этого никак не мог он понять. Еще более изумило его, что портрет был  открыт
весь и простыни на нем действительно не было. С неподвижным  страхом  глядел
он на него и видел, как прямо вперились в  него  живые  человеческие  глаза.
Холодный пот выступил на лице его; он хотел отойти, но чувствовал, что  ноги
его как будто приросли к земле. И видит он: это уже не  сон:  черты  старика
двинулись, и губы его стали вытягиваться к нему, как  будто  бы  хотели  его
высосать... С воплем отчаянья отскочил он - и проснулся.
     "Неужели и это был сон?" С бьющимся на разрыв сердцем ощупал он  руками
вокруг себя. Да, он лежит на постеле в таком точно  положенье,  как  заснул.
Пред ним ширмы; свет месяца наполнял комнату. Сквозь щель в ширмах виден был
портрет, закрытый как следует простынею, - так, как он сам закрыл его. Итак,
это был тоже сон! Но сжатая рука чувствует доныне, как будто бы в ней что-то
было. Биение сердца было сильно, почти страшно; тягость в груди невыносимая.
Он вперил глаза в щель и пристально глядел на простыню. И  вот  видит  ясно,
что простыня начинает раскрываться, как будто бы под нею барахтались руки  и
силились ее сбросить. "Господи, боже мой, что это!" - вскрикнул он, крестясь
отчаянно, и проснулся.
     И это был также сон! Он вскочил с постели, полоумный, обеспамятевший, и
уже не мог изъяснять, что это  с  ним  делается:  давленье  ли  кошмара  или
домового, бред ли горячки или живое виденье. Стараясь утишить сколько-нибудь
душевное  волненье  и  расколыхавшуюся  кровь,  которая  билась  напряженным
пульсом по всем его жилам, он подошел к окну  и  открыл  форточку.  Холодный
пахнувший ветер оживил его. Лунное сияние лежало все еще на крышах  и  белых
стенах домов, хотя небольшие тучи стали чаще переходить по  небу.  Все  было
тихо: изредка долетало до слуха  отдаленное  дребезжанье  дрожек  извозчика,
который где-нибудь в невидном  переулке  спал,  убаюкиваемый  своею  ленивою
клячею, поджидая запоздалого седока. Долго глядел  он,  высунувши  голову  в
форточку. Уже  на  небе  рождались  признаки  приближающейся  зари;  наконец
почувствовал он приближающуюся дремоту, захлопнул  форточку,  отошел  прочь,
лег в постель и скоро заснул как убитый, самым крепким сном.
     Проснулся  он  очень  поздно  и  почувствовал  в  себе  то   неприятное
состояние, которое овладевает человеком после угара;  голова  его  неприятно
болела. В комнате было  тускло;  неприятная  мокрота  сеялась  в  воздухе  и
проходила сквозь щели его окон, заставленные  картинами  или  нагрунтованным
холстом. Пасмурный, недовольный,  как  мокрый  петух,  уселся  он  на  своем
оборванном диване, не зная сам, за что приняться,  что  делать,  и  вспомнил
наконец весь свой сон. По мере припоминанья сон  этот  представлялся  в  его
воображенье так тягостно жив, что он даже стал подозревать, точно ли это был
сон и простой бред, не было  ли  здесь  чего-то  другого,  не  было  ли  это
виденье. Сдернувши простыню, он рассмотрел при дневном свете  этот  страшный
портрет. Глаза, точно, поражали своей необыкновенной живостью, но ничего  он
не находил в них особенно страшного; только как будто какое-то неизъяснимое,
неприятное чувство оставалось на душе. При  всем  том  он  все-таки  не  мог
совершенно увериться, чтобы это был сон. Ему казалось,  что  среди  сна  был
какой-то страшный  отрывок  из  действительности.  Казалось,  даже  в  самом
взгляде и выражений старика как будто что-то говорило, что он был у него эту
ночь; рука его почувствовала только что лежавшую в себе тяжесть,  как  будто
бы кто-то за одну только минуту пред сим ее выхватил у него.  Ему  казалось,
что, если бы он держал только покрепче сверток, он, верно, остался бы у него
в руке и после пробуждения.
     "Боже мой, если  бы  хотя  часть  этих  денег!"  -  сказал  он,  тяжело
вздохнувши, и в воображенье его стали высыпаться из мешка  все  виденные  им
свертки с заманчивой надписью: "1000  червонных".  Свертки  разворачивались,
золото блестело, заворачивалось вновь, и он сидел,  уставивши  неподвижно  и
бессмысленно свои глаза в пустой воздух, не будучи в состоянье оторваться от
такого предмета, - как ребенок,  сидящий  пред  сладким  блюдом  и  видящий,
глотая слюнки,  как  едят  его  другие.  Наконец  у  дверей  раздался  стук,
заставивший его неприятно очнуться. Вошел хозяин с квартальным надзирателем,
которого появление для людей мелких, как известно,  еще  неприятнее,  нежели
для богатых лицо просителя. Хозяин небольшого дома, в котором  жил  Чартков,
был одно из творений, какими обыкновенно бывают владетели домов где-нибудь в
Пятнадцатой линии Васильевского острова,  на  Петербургской  стороне  или  в
отдаленном углу Коломны, - творенье, каких много на Руси и которых  характер
так же трудно определить, как цвет изношенного сюртука. В молодости своей он
был капитан и крикун, употреблялся и по штатским делам,  мастер  был  хорошо
высечь, был и расторопен, и щеголь, и глуп; но в старости своей  он  слил  в